Наконец, взялся за главный рубильник:
— Запускаю!
Щелчок. Прибор ожил с тихим гудением. Как улей в котором просыпаются пчелы, готовые улететь к цветущим полям. Стрелка дрогнула, лениво поползла по шкале. Десять единиц… двадцать… пятьдесят…
— Видите? — Кузьмич довольно улыбнулся. — Все под контролем! Обычный заряд, ничего сверхъестественного!
Сто единиц… сто пятьдесят… двести…
Гудение стало громче. Прибор напоминал уже не улей, а целую пасеку. В воздухе запахло озоном.
Улыбка Кузьмича поблекла. Он наклонился к циферблату:
— Что-то многовато… Но еще в пределах нормы…
Двести восемьдесят… двести девяносто…
Стрелка замедлилась у отметки «300», словно упершись в невидимую стену. Задрожала. Прибор загудел как паровой котел перед взрывом.
— Выключай! — крикнул обычно невозмутимый Добролюбов.
Поздно.
Бабах!
Стрелка с размаху ударилась об ограничитель. Циферблат треснул, трещина пошла через все стекло, как молния.
— НЕТ! — Кузьмич бросился к рубильнику, выключил питание.
Но прибор уже агонизировал. Что-то внутри хлопнуло глухо и окончательно. Из боковой панели вырвался сноп искр. Дым стал гуще, чернее. Запахло паленой резиной и расплавленным металлом.
Потом наступила тишина. Только потрескивание остывающего металла и капание чего-то маслянистого на пол.
Кузьмич стоял перед дымящимися останками своего детища с выражением полного непонимания на лице:
— Но это же невозможно. Триста единиц — теоретический максимум для камня такого размера. Это противоречит всем законам…
— Вашим законам, — поправил я. — Природа по другим правилам играет.
— Это невероятно… — механик схватился за голову. — Если один камень может держать такой заряд, то вся современная артефакторика…
— Устарела, — закончил за него Добролюбов.
* * *Волнов не удержался от искушения. Пока мы все стояли вокруг почившего прибора, старый лодочник начал свое представление.