И я, не жалея более сил и брата, которого, впрочем, и жалеть-то было не за что, принялся так же двигаться в нём, словно бы бросая вызов Элериону, к губам которого потянулся через плечо брата. И златовласое обращённое чудо охотно подалось мне навстречу, встречая мои губы собственными, сминая, обдавая горячим лавандовым дыханием. Зажатый меж нами Джинджер рычал и вскидывался, изгибался - чувствовать его напряжённые мускулы было на удивление приятно, к собственному ужасу мне нравилось то, что творилось в этом маленьком пантеоне греха и безумия.
До чего способно дойти создание, проведшее столько времени под градом ударов, опущенное в ледяной источник боли, теряющее самое себя в мыслях и ужасе? Пожалуй, ещё и не до такого. Я глядел на Элериона, что так уютно устроился под моим левым боком, размеренно дыша, всё ещё сладко постанывая от сногсшибательной последней разрядки. Ресницы его мелко подрагивали, а грудь с бусинками сосков тяжко поднималась и опускалась, соблазняла, словно бы умоляла продолжить то, что мы только что закончили.
"А сон становился для меня настоящей пыткой. Габриэль меня больше не посещал, больше не говорил со мной, а потому сны перестали приносить мне какое-либо удовольствие, облегчение. И единственное, что не давало окончательно свалиться в пучину безумия и кошмаров, тихо сопело у меня над ухом. Я даже подсознательно подумывал о том, чтобы остаться здесь, несмотря ни на что, и быть рядом с этим потрясающим чудом, медленно, но верно, исцеляя его от ран, что ему нанёс Джинджер. Элерион был изуродован мной.