Камаэль (СИ)

Боги! Какая мягкость и шелковистость окружили мою ладонь, точно коснулся самых облаков, сотканных из шёлка, бархата и любви – возвышенной и чистой. Но в то же время я чувствовал стальную крепость, которую он мог сомкнуть вокруг меня и спрятать от всего на свете. Почему у него два крыла, а у меня лишь одно и то – шрамы, оставленные когда-то давно, когда я смел ненавидеть это создание?..

Однако, время было не на нашей стороне, и я с неохотой покинул кровать, принимаясь одеваться. Аэлирн лениво и царственно повёл рукой, облачая своё тело в светлую ткань рубашки, старинные кружева которой великолепно оттеняли его лицо, а длинный плащ укутал его, не пряча чудесные крылья.

А пока я впрыгивал в брюки и пытался перекинуть через плечо отросшие мокрые волосы, чувствовал на себе его ехидный и мягкий взгляд, почти вещественный. В коридоре послышался шум, снизу донеслись крики и раздался отдалённый гул полицейской сирены. Я успел лишь дёрнуться и напялить на шею амулет Куарта, когда двери снесло с петель. Если бы не моя реакция, щепки бы впились в лицо, а не в предплечья и ладони. Следом в ушах зазвенело от громогласного взрыва, полетела пыль, штукатурка, дышать стало невозможно.

– Хватайте его, ребята, живо! – донёсся до меня издалека знакомый со вчерашнего вечера голос, и следом две пары рук впились в мои плечи, затем закрутили руки за спину. – Где Павший, Льюис? Отвечай сейчас же!"

"Острая боль обожгла лицо ударом плети, и я смог лишь засипеть – всё только начало доходить до моего отуманенного сознания.

Я начал брыкаться, кричать, пытаясь перекрыть шум и чужие вопли и хохот. Меня вздёрнули в воздух, не давая вырваться. Затем перед взглядом возникло лицо отца – он ликовал и улыбался, скаля клыки и сверкая тьмой в своих глазах. Истинный повелитель тёмных созданий, порождений ночи и низких пороков. Град ударов вновь обрушился на меня, и я заорал лишь громче.

– Аэлирн! – Вопль взвился под потолок, пошедший трещинами, вырываясь куда-то за пределы материи. – Аэлирн!

Будь другое положение, я бы не позволил яростному отчаянию зазвенеть в моём голосе, который срывался от пыли, что налипла на язык и горло, сводя болью.

И он отозвался. Сперва я ощутил касание его губ на своей щеке, там где горел след прикосновения плети, а после крепкие крылья объяли меня, вырывая из чужих рук. Его ярость, бешенство были столь чистыми, что обжигали меня, чего уж говорить о тех, кто был рядом со мной, пытаясь прорваться сквозь пламя, разжигаемое моим хранителем.