Впрочем, не первый раз, лет с двенадцати все трое были не пацанва беспечная, а серьезные помощники в хозяйстве рода Ганбаев.
А в то лето произошел с Матвеем случай, во многом повлиявший на выбор его жизненного пути. Матвей с друзьями подрядились носильщиками и работягами к проводникам, сопровождавшим группу богатых людей, приехавших, чтобы пройти сложным таежным маршрутом и поохотиться.
Последней остановкой перед заходом в тайгу, чтобы «встать на тропу», у группы был хутор, хозяином и владельцем которого являлся тот самый загадочный и непростой учитель Матвея и его товарищей.
И был этим непростым человеком Алексей Григорьевич Гордеев, сын бывшего казачьего есаула, эмигранта, ушедшего вместе с семьей от советской власти и некогда осевшего в Монголии. Есаул передал сыну талант настоящего «пластуна» – разведчика и обучил забытым и практически утерянным приемам русской борьбы, которой в свое время и взялся обучать Матвея Алексей Григорьевич.
Почему при том стойком неприятии и даже внутреннем отторжении, которое испытывали «местнорусские» эмигранты ко всем советским гражданам, Гордеев выделил Матвея и принял его в ученики? Особенно если учитывать тот факт, что у самого Алексея Григорьевича имелось трое родных сыновей, которым, по непонятным и загадочным причинам, он свою науку не передал… Это так и осталось для Матвея тайной.
Бог знает, чем руководствовался сын старого, матерого казака, он своих решений и поразительного отношения к Ладожскому никогда не объяснял – просто учил, и все.
Учитель немногословный был, все в себе носил и вообще редко вступал в беседы, но уж если начинал что объяснять, то в некой иносказательной форме, иногда притчи, иногда чьей-то былой мудрости, порой даже сказа старинного. И умудрялся так наставлять и обучать Матвея жизни и «мужской правде» (как он называл внутреннюю нравственную основу и человеческую суть мужчины), говорил так, что каждое его слово было весомо и значимо, запоминаясь на всю жизнь.
Матвей невероятно обрадовался этой встрече – ведь не виделись больше двух лет! Они долго, обстоятельно и вдумчиво, отдельно от всей компании, парились с учителем, только вдвоем, в добротной, деревянной бане, некогда самолично срубленной и поставленной Алексеем Григорьевичем.