А что мы видим? У вас останавливаются люди нежелательные, без прописки, без отметки, ходите к академику Сахарову, он всякие пасквили пишет за границу. Вы принимаете иностранных корреспондентов, а кто это вам разрешал такую деятельность? Уезжайте! Для вас же лучше! Если откроем дело, то в этот раз тремя годами не отделаетесь, Михей Матвеевич. А что вы мнетесь-то? Все ваши рвутся в Израиль! Да за такое предложение они руки бы целовали! Хорошо, хорошо, подумайте! Долго думать не дадим, но три дня думайте.
Он потер свою бордовую нашлепку тыльной стороной ладони, и Миха подумал, что капитан — нервный человек.
Миха улыбнулся и положил приглашение на стол. И руку прижал сверху, как будто оно могло улететь.
— Я понял вас, товарищ капитан. Я подумаю. Я могу идти?
— Идите, идите. В понедельник я жду вас, к трем часам заходите. — Он подписал Михин пропуск. — Я лично советую вам крепко подумать. Такое предложение второй раз не сделают!
Вышел.
Не дай мне Бог сойти с ума…Нет, нет, не то…Когда исчезнет омраченьеДуши болезненной моей?Когда увижу разрешеньеМеня опутавших сетей?Когда сей демон, наводящийНа ум мой сон…Забыл. Забыл, как там у Баратынского дальше…
Ходил кругами, то удаляясь от дома, то приближаясь, и все не находил в себе сил вернуться домой и сказать Алене это самое слово — эмиграция.
Наконец собрался и рассказал все: и про вызов, и про неожиданное предложение.
— Ты всегда этого хотел. Я теперь точно знаю, ты всегда этого хотел. Но ты должен знать: мы с Маечкой никогда и никуда отсюда не уедем…
Но не в словах дело было, а в замкнувшемся, вдруг поменявшемся лице, ставшем вмиг подозрительным и отчужденным.