Но если мы ее найдем, то сможем отдать ей их прямо в руки.
— Изымаем улики, — поправился Кузнецов. — Давай не будем терять отпущенное нам время. Где еще мы можем что-то обнаружить, как думаешь?
Он двинулся дальше. В рабочем кабинете Бориса Семеновича стоял все тот же тяжелый запах. Что же могло его издавать? И тут я поняла: книги. Так пахнут старые книги.
На проветривание не было времени.
Андрей осмотрелся и подошел к этажерке, стоявшей в углу. Она была старинной, имела четыре «этажа» и резные деревянные опоры. Андрей попробовал раскачать этажерку, но та даже не пошатнулась.
— Красота, — провел он рукой по резьбе. — Я такие деревянные раритеты только на старых фотографиях видел.
Я снова удивилась — странно было лицезреть подобное сооружение в квартире человека не семейного и не общительного. На такие раньше ставили всякие милые безделушки, искусственные букетики в фарфоровых вазочках, а на полки стелили собственноручно связанные крючком салфетки. Таким образом, чтобы свисали краешки. Было время, когда этажерки считались признаком мещанства, но чаще являлись демонстрацией крепкого благополучия семейной жизни.
А еще зачастую на какой-нибудь из полок лежал семейный альбом.
Именно его и взял в руки Андрей.
— Падай, — указал он в сторону дивана. — Давай посмотрим, что там.
Фотографий было очень много. Они располагались на страницах в несколько рядов. Снимки нанизывались один на другой, верхние перекрывали нижние — так часто выглядят наспех собранные гербарии.
"Изображений молодого Бориса Игнатьева было предостаточно. Щекастый Боренька в чепчике, ужасно подстриженный Боря с букетом в руке на школьной линейке, веселый Борис на выпускном вечере с сигаретой в зубах, уверенный в себе Борис Семенович на какой-то конференции…
Игнатьев был интересным мужчиной, но, как верно заметила Клара Николаевна, каким-то бесцветным. Вот смотришь иногда на мужика и понимаешь: самец.
Я не понимала, каким человеком был Игнатьев. А по фото угадать было невозможно.
Андрей выудил из альбома фотографию.