Возможно, Хантер сейчас с Вашингтоном, то есть, скорее всего, в Нью-Джерси. Если так, оставь его там, черт возьми, и немедленно привези Дотти, что бы она ни говорила — или ни делала.
— Кузина ведь теперь из квакеров, так? Значит, не станет проявлять насилие.
Лорд Джон смерил Уильяма взглядом.
— Почему-то я сомневаюсь, что религиозных убеждений будет достаточно, чтобы преодолеть семейную склонность Доротеи к своеволию. Вспомни, кто ее отец.
— М-м, — неопределенно откликнулся Уильям.
На его памяти, в последний раз, когда он заявил молодой женщине из квакеров (а именно — сестре Дензила Хантера, черт бы ее побрал), что она не посмеет его ударить, та влепила ему пощечину.
Уильям не особо задумывался о Дензиле во время обсуждения плана по спасению Дотти, а если бы и подумал, то пришел бы к тому же выводу, что и папа с дядей Хэлом. Он решил хотя бы послать Дензилу сообщение о местонахождении и самочувствии Дотти.
Уильям ощущал себя одновременно отважным, сентиментальным и великодушным — во многом благодаря своим нынешним чувствам к Амаранте, которые его и смущали, и чрезвычайно радовали.
Вообще-то не сделал он этого в основном из-за ребенка Дотти и реакции Амаранты на известие о его смерти — ребенок внезапно стал для него реальным. До того как Уильям увидел слезы кузины, он ощущал печаль, но скорее абстрактную, благополучно далекую.
Именно нежность, порожденная этой мыслью, наравне с похотью заставила Уильяма прикоснуться к Амаранте — и поцеловать ее.
Молодой человек приложил тыльную сторону ладони к собственным губам. Очень странный поцелуй… и такой чудесный.
И, черт возьми, Уильям хотел узнать ее намного лучше, а она его. В какой-то момент он скользнул рукой вверх по длинному обнаженному бедру под юбками, накрыл ее холмик ладонью и ощутил ее полноту, влажность, желание.