— Хум-м!!!
Казах взвился в воздух так неожиданно, что на преодоление двух метров в прыжке ему понадобилось ровно столько же времени, сколько Белову — для того, чтобы отдернуть голову.
Затянутая в носок ступня Ертаева врезалась в толстый ствол дерева, там, где мгновением раньше маячил лоб Белова. Стремительный разбег погнал его дальше. Подобно белке, Ертаев промчался наверх, а потом вдруг кувыркнулся через голову, собираясь приземлиться прямо напротив Белова."
"Это выглядело невероятно эффектно: человеческая фигура, парящая на фоне зеленой листвы с розоватыми просветами неба.
Потом на него упала тень Ертаева, а следом за ней и он собственной персоной. Он приземлялся вниз ногами, как учил его неведомый Белову мастер карате или кунг-фу.
Годы упорнейших тренировок ушли у Ертаева на отработку этого азиатского сальто-мортале, но на то оно было и «мортале», чтобы однажды завершиться смертью.
Когда Белов посмотрел на застывшего перед ним противника, ему невольно вспомнилось, как однажды у него на глазах разделывали убитого медведя. Один молниеносный взмах ножом от паха до груди, и вспоротая шкура разваливается посередине. На то, что потом открывается взгляду под ней, трезвому лучше не смотреть. Особенно если перед тобой еще живой человек, а не уже мертвый медведь.
Белов перевел взгляд на бледное лицо Ертаева, покрытое капельками пота.
— Тебе туда, капитан. — Белов показал глазами на небо. — Если Коран не врет, то там тебя ждут гурии. И ни одного неверного вроде меня.
Взгляд казаха угас. Он умер стоя, не пожелав выслушивать богохульные наставления русского.
Уходя, Белов оставил ему нож. Но свои отпечатки с рукоятки старательно удалил.
Акт четвертый. В темпе аллегро
I
Логово заговорщиков размещалось в тридцати километрах от Астаны, неподалеку от военного аэродрома. Это был двухэтажный особняк, некогда принадлежавший предшественнику генерала Умурзакова. Предшественник давно отправился кормить червей, а особняк, выстроенный солдатскими руками за счет военной казны, так и остался торчать посреди степи. Возводившийся с претензией на роскошь, он давно устарел и казался Умурзакову жалким.