Счастье, может быть, думал я, и тут же спрашивал себя, а что значит счастье и чего оно стоит?Knight was happy, writing his drivel, not knowing it was drivel, not caring it was drivel. Найт чувствовал себя счастливым, когда писал эту ерунду, не понимая ее никчемности. Его это совершенно не волновало. Он замкнулся в скорлупе своего выдуманного счастья, как червячок тутового шелкопряда в своем коконе, скованный паутиной заблуждений, и считает, что достиг цели своей жизни, — самодовольный слепец, не подозревающий, что его цель может оказаться иллюзией.
Wrapped in a cocoon of happiness, in the sense of having reached a devoutly sought and lifelong goal, he was content, not knowing and not caring that the goal might be delusion.If only Hoot were here, I thought. Although I knew what he would have told me. You cannot interfere, he'd say, you must not interfere. He'd talked of destiny. And what was destiny? Ах, если бы Свистун был сейчас со мной. Впрочем, я и так знал, что бы он сказал. Не должен вмешиваться, наверное, прогнусавил бы он, не должен встревать.
Он говорил бы о судьбе. А что такое судьба? Was it something not written in the stars, but in the genes of men that said how they would act, what they would want, how they would set about to get what they wanted most?Записана ли она в генетическом коде человека или на звездах? Указано ли на ее невидимых скрижалях, как должен поступать человек, чего он будет желать, что он будет предпринимать, дабы осуществить самую заветную свою мечту?The loneliness came on me and I crouched close against the fire, as if its light and heat might be protection against the loneliness.
Холодной волной на меня накатило одиночество, и я сжался, придвинувшись вплотную к костру, словно ища у него защиты от леденящих объятий пустоты. Of all the ones I'd traveled with, there was only Roscoe left and in Roscoe there was nothing that would counter loneliness. In his own way, he was as lonely as I.Из всех, кто начинал это путешествие или участвовал в нем, присоединившись по дороге, остались только я и Роско, причем, именно он был лишен качеств, позволяющих разделить мое одиночество.
По-своему он был не менее одинок, чем я.All the others had reached that half-seen, half-guessed vision they had followed. Perhaps because they had known, deep inside themselves, what they might be seeking.Все остальные уже постигли каждый своего неясного и непостижимого миража, манившего их издалека.
