Может, они там до сих пор человеческие жертвы приносят деревянным богам? Или первенцев живьем хоронят? Надо бы все–таки Лантхильду расспросить хорошенько. Откуда она такая взялась?
В самом деле. Все предшествующие версии отпали сами собой. Не годятся. А новых он не породил. Нагородил кучу вранья, сам в это вранье поверил…
Может, выставить ее все–таки? Или сдать… куда–нибудь. Пускай менты голову ломают. Она у них не только для ношения фуражки.
С другой стороны, Сигизмунд понимал: этот–то сквознячок, что от девки тянул, его и завораживает.
* * *
Сигизмунда разбудил телефон. Звонила мать.
— Гоша? Ты спишь?
— Уже нет, — сонно сказал Сигизмунд.
— Я тебя разбудила?
— Да нет же, говорю, что нет, — легко раздражился со сна Сигизмунд.
— А, ну хорошо. Как вчера доехали?
— Нормально.
— Мы волновались, гололед такой…
— Да нет, мам, это не гололед. Гололед другой.
— Как Ярик? Устал? Конечно, столько впечатлений… — закудахтала мать.
— Да, спал всю дорогу, — ответил Сигизмунд. И неожиданно для себя спросил:
— Мам, а чего вам с отцом взбрело меня Сигизмундом называть?
— Почему ты спрашиваешь? — разволновалась мать. — Разве ты не знаешь, что Сигизмунд Казимирович, твой дед… Кавалер Ордена Боевого Красного Знамени… Когда его хоронили, этот орден несли за гробом на подушечке… В те годы просто так не давали…
— Да знаю, знаю, — сказал Сигизмунд. Эта семейная легенда была ему известна.
Сигизмунд помнил, как хоронили деда. В дом набилось множество незнакомых людей, каких–то старцев — как казалось девятилетнему мальчику — все как один в тяжелых темных пальто и шапках пирожком.
Была зима, гроб с телом деда несли торжественно, с удовольствием, через все Волковское кладбище. Проплывали черные деревья. Действительно был орден на подушечке. И самое главное — играл оркестр. Шопен. Прежде такое случалось, позже, сколько Сигизмунд ни бывал на похоронах, — ни разу.