Анахрон

Она бегло поблагодарила и продолжала, спокойно и сдержанно:

— Я была все время в напряжении и на Пасху у меня был срыв. Я напилась и забыла язык, совсем забыла. Ходила по Рейкьявику, говорила по–русски, меня не понимали, только смотрели удивленно. Я была совсем пьяная. — Она рассказывала с легкостью и откровенностью, с какой участницы западных (а теперь и наших) ток–шоу выкладывают в прямой эфир свои сексуальные, алкоголические и иные сложности. — Исландцы казались мне как манекены. Я им говорила, кажется, что они как манекены, но они не понимали…

— Трудный исландский язык? — спросил Сигизмунд, чтобы поддержать беседу.

— Это германский язык с множеством архаичных форм, если сравнивать с более современным норвежским. Исландия много лет имела очень слабые связи с континентом… Впрочем, в Норвегии два языка, знаете?

Сигизмунд этого не знал.

— Я вчера здорово накуролесил, вы уж извините…

Она улыбнулась.

— После того, как у меня был на Пасху срыв, моя руммейт — она японка, тоже аспирантка, — сказала: «Вика, ты как русский медведь».

Сигизмунд засмеялся.

— Вы не похожи на медведя. Японка плохо знает Россию.

Вика и впрямь мало походила на медведя — субтильная, светловолосая, с тонким затылком.

Неожиданно для самого себя Сигизмунд начал рассказывать ей о Черном Солнце. Ему почему–то не хотелось, чтобы она думала, что он пошло нажрался из–за украденного офисного оборудования. Она слушала очень внимательно. Рассказывать было легко.

— «Жизнь бессмысленна»… — повторила она в задумчивости.

 — Одна из основных проблем современного общества… Это болезнь индивидуализма, Сигизмунд. Как ни странно, но человек, который ощущает себя «колесиком и винтиком» или заменяемой частью большого рода, такой болезнью не страдает. Его жизнь осмысленна, потому что вписана в общее дело, которое простирается и в прошлое, и в будущее… Незаменимых нет. Вы будете смеяться, но это надежно держит. Когда вы живете в доме, который построил ваш прадед, и знаете, что этот же дом унаследуют ваши внуки, — вам спокойно… — Она помолчала, посмотрела куда–то в потолок.  — Забыла, кто из французов сказал: «Родись, живи, умри — все в том же старом доме…»

— Понимаю, — проговорил Сигизмунд. И подумал почему–то о дедовском гараже.

— Для человека, живущего в родоплеменном обществе, поддаться — как вы говорите — Черному Солнцу, так же бессмысленно, как вдруг взять да сжечь на поле собственный урожай. Другое дело — индивидуалист. Он один. Он неповторим.