Ты видела парящих обнаженных натурщиц на моих полотнах? Как, думаешь, они создавались? Разве девушки выглядят зажатыми? Напуганными? Или испытывающими дискомфорт? Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать, Рика? Прояви воображение. Ты вовсе не Роуз Доусон, а ремни не означают рабство и унижение. Ошейник из кожи может оказаться драгоценным ожерельем, если осмотреть на него под другим углом. Кем ты себя чувствуешь? Лара Крофт, миссис Смит? Женщина-кошка?
– Ни одна из них, – яростно шипит Рика. – Ты ни черта не понимаешь.
В ее голосе звучит что-то новое, уязвимое, и, отложив карандаш, я поднимаю голову, испытывающе глядя в застывшие непроницаемые глаза. Как бы она не противилась, я максимально близко сейчас.
– Ты чувствуешь себя униженной рабыней, Эрика?
– Нет, я сыграю реквием по твоим яйцам. После того, как Ильдар их отрежет…
– Поверь, я знаю вкусы твоего друга лучше, чем ты, – обрываю я, прежде чем она скажет очередную глупость.
Раздражённо фыркнув, Рика все-таки разворачивается, зазвенев цепочками, как восточная танцовщица. И это именно то, что я создаю сейчас. Так же как красота может казаться уродливой отраженная сквозь призму моего острого зрения и своеобразного видения, так и ремни из кожи и дешёвые металлические звенья на холсте примут совершенно иное значение.
Увлекшись эскизом, я ненадолго выпадаю из времени. Так всегда происходит, когда линии и штрихи ложатся правильно. Время эмоций еще не пришло и сейчас самая легкая часть работы. Эрика Доусон, осознав, что никто не собирается ее мучить, пытать, вешать зажимы на соски и шлепать флогером, неожиданно замолкает. Ее черты расслабляются, словно она глубоко ныряет в свои мысли, блуждая взглядом по расставленным и развешенным по студии картинам, и портретам.
Это первый раз за мою практику, когда пальцы дрожат от одного только взгляда на натурщицу. Не спорящая, спокойная, растерявшая весь свой пафос и надменность, но по-прежнему полная грации и достоинства Эрика Доусон выглядит совершенно иначе.