Злость на Дениса уступала место обиде, а обида, ведь, штука такая… её так и тянет обдумать. Зачем обиделась, на что? Был ли повод? Так ли он серьёзен, как кажется? И по всему выходило, что я, пожалуй, погорячилась. Может, переволновалась в ситуации с побирушкой? Может, сказалось волнение прошлой ночи за самого Дениса? Может, просто слишком соскучилась по нему, а тут эта, блин… Боярская. Стоило представить её торжество надо мной, и в груди отчаянно щемило, и так жалко себя становилось, и так хотелось утешения.
И ведь Виталий до сих пор стоял чуть поодаль от входа в магазин, и достаточно было бы попрощаться с мамкой и прыгнуть в машину…
Но я осталась. Потому что гордая, блин.
Дома мама затеялась с каким-то особенным ужином: пожарила куриных крылышек с чесноком, сварила картошки, открыла бабушкиных солений. Накрыла стол прямо в общей кухне и даже поставила на него шампанское.
"Что бы ни случилось, куда бы ни завели меня отношения с Денисом – я не смогу больше вернуться сюда. И сбежала бы прямо сейчас, но… Мамка затеяла этот ужин не просто так. Они с Толиком подали-таки заявление в ЗАГС и вот теперь праздновали, щедро делясь своей радостью и со мной, и с соседями, охотно заглядывающими на огонёк: со своими кастрюльками, бутылками, банками прочими «взносами» в общий стол.
Так было всегда, ведь это общажное братство. Вот такое – неотёсанное, грязное, где-то недалёкое и даже глуповатое, но искреннее и готовое радоваться каждой мелочи.
Я смотрела на мамкину беззубую улыбку и понимала, что настолько к этому привыкла, что даже не помню её другой.
Чуть позже даже тётя Маша Барбашина заглянула.