— Правда, это библиотека для бедняков, редких изданий вы у нас не найдете – а я думаю, в чтении вы искушены…
Он улыбался, а я все еще не могла отвлечься от давешнего разговора и все более начинала злиться. Тоже мне бессребреник! Николай, возможно, и правда доволен всем – но вот о его жене этого не скажешь. Неужели он не видит?!
А потом Тучин неожиданно спросил:
— Вы любите детей, Лидия Гавриловна?
— Я… право… вероятно, люблю. Все женщины любят детей.
— Вот и славно. Тогда приходите к нам завтра, к трем по полудни.
— Право, я не знаю…
— Подумайте. И приходите. У вас есть возможность помочь этим детям. Сделать что-то действительно полезное. Не упросить кого-то выплачивать мне жалкие пятьдесят рублей пособия, и тем успокоить свою совесть – я говорю о реальной помощи.
* * *Когда я покидала этот бедный, но гостеприимный дом, на улице уж сгущались сумерки. Лиговский проспект не чета Невскому: низенькие полуразвалившиеся дома, земляная улица под ногами, редко-редко мимо ковыляла конка. Здесь даже фонари почти не попадались, да и те, что были, либо не зажигались из соображений экономии, либо оказывались разбитыми. И впрямь, к чему здесь фонари? Покуда мы шагали бодрым шагом до ближайшей стоянки извозчиков (Николай вызвался меня проводить), нам не встретилось ни единой живой души.
Разговора, правда, не вышло на этот раз: Николай только показал снова, как пройти к его библиотеке, да сетовал, как сильно ливнем размыло дороги. Впрочем, извозчик вскоре был найден, и мы распрощались.
Город начал оживать только за Большой садовой. Я даже обнаружила, что еще вовсе не темно – благодаря фонарям. Прогуливались после занятий стайки гимназистов да студентов; смеялись чему-то своему влюбленные парочки; барышни, досадливо морща носики, старались обойти лужи.
А стоило всего лишь скользнуть взглядом с проспекта в темную подворотню – тотчас наткнешься на оборванца, что зорко высматривает, у кого бы зазевавшегося стащить кошелек. К стенам домов с первыми сумерками подтягиваются девицы.