Стоят подолгу, кто вдвоем, а кто поодиночке, дрожа от холода под истрепавшимися жакетками, и на каждого встречного мужчину поднимают полные надежды взгляды.
Беспризорники, попрошайки, нищие. Где-то меж них, возможно, носится и Санька – мальчишка с Дворцового моста…
Эта жизнь тоже кипела, бурлила – даже громче, пожалуй, чем первая – но чистенькие господа и барыни, вроде меня, ее почему-то не замечали. Причем, совершенно искренне не замечали. Даже сунув беспризорнику пару копеек, едва ли заглядывали ему в лицо, и уж точно забывали о его существовании, перейдя улицу.
"Ну а как быть, ежели нас с детства учили не замечать? Эти девицы стоят здесь, вероятно, каждый вечер, однако ж, не припомню, чтобы я, гуляя по Садовой с мужем или дядюшкой, обращала на них внимание. А нынче чувствовала себя как та Соня в царстве дива…
Впрочем, наверное, это скоро пройдет.
Глава XX
А дома ждал сюрприз. В гостиной, впущенная Никитой, сидела maman, Людмила Петровна Ильицкая, и громко отчитывала Катюшу за пыль под ковром.
— А вы, Лида! – накинулась она на меня тотчас, как увидела, - неужто не знаете, что за энтими прохвостами глаз да глаз нужон?! Дома грязь, ужин не сготовлен, прислуга сидит книжки читает, а она на те – прогуливаться изволит до темноты!
— Как же это – ужин не сготовлен?
Я прежде решила помалкивать и пристыжено глядеть в пол – ибо и впрямь была виноватой.
Но лучше б я продолжала помалкивать, чем искать правду…
— Неужто вы, душа моя, кашу ужином для Женечки называете?!
Лицо Людмилы Петровны пошло красными пятнами, сама она уперла кулаки в бока и, точь-в-точь как ее сын, принялась тяжело глядеть на меня из-под бровей. А потом выдала:
— Да чтоб вы знали, Лида, Женечка гречу с детства не кушает! Уж как я его упрашивала – и сахарком сыпала, и молочком поливала, и с травами с вашими прованскими, и с подливою. Ни в какую!
Снова я возразила – сдержанно, но веско:
— Смею вас заверить, Людмила Петровна, Женя прекрасно кушает гречу! И даже без подливы…
— О чем спор?
Обе мы ахнули, потому как, увлекшись, не расслышали шагов самого виновника торжества.
— Как исхудал-то ты, свет мой – кожа до кости… Ты хорошо кушаешь?
— Хорошо.