«Ну, еще один напор!»
— Миркин, куда вы сбывали шлих?
Тот протестующе заслонился худыми ладонями:
— Не все сразу, Пал Палыч! Не знаю, как вы, а из меня уже дух вон.
— Это потому, что вы сопротивлялись, Борис Семенович. Бились в кровь. А просто рассказать правду совсем не трудно. Попробуйте.
— Да что у меня было шлиха-то? Взял триста грамм.
— Допустим, — согласился Знаменский с враньем. — И куда дели?
— Сплавил по мелочи зубным техникам.
— Вот видите, — подбодрил Пал Палыч, — стоит заговорить — и пойдет.
— Ну да! Вы начнете спрашивать, кто да что, а я даже лиц-то не помню!
— Опять вы крутитесь, Борис Семенович.
— Вы считаете?"
"Миркин внезапно и резко, будто толкнуло что, сел на стуле боком и уставился в окно. И потом через плечо осведомился едко:
— А вам доводилось признаваться?.. Нет, пустите меня отдохнуть. Полежу на коечке, подумаю, может, что вспомню.
На том он и уперся, да так неожиданно крепко, что Знаменский со скрежетом зубовным вынужден был прекратить допрос.
20
Прахова переживала поистине звездный день.
С утра — беседа с Мишей Токаревым. Воспитанный молодой человек, но довольно упрямый и скучноватый. Не столь уж трудно оказалось одержать над ним верх. Но победа есть победа, она бодрит, молодит, горячит кровь.
Антонина Валериановна с отменным аппетитом пообедала и только прилегла, по обыкновению, отдохнуть, как подоспел следующий визитер — немного под мухой. Он все поминал какие-то десять рублей и пивную, а Прахова приглядывалась к нему, колеблясь: из тех ли двоих, кого описал оперативник? Если из них, отчего он словно бы ничем не интересуется? В чем смысл визита?
Она взяла десятку, обещав истратить на передачу для Бориса, и посетитель откланялся.
Досадно не понимать, в чем дело. Приметы совпадали, а поведение было нелепым. Но все же визит оставил по себе ощущение взволнованного ожидания.
Настя подтирала в коридоре пол, орудуя старой щеткой на длинной ручке. В апартаментах хозяйки наводить чистоту — мука мученическая, зато в коридоре, передней и кухне Насте вольготно.
Требовательный звонок в дверь заставил ее отереть руки фартуком, с привычной неслышностью приблизиться к глазку и привычно приподняться на цыпочки.