Это была наука ненависти, которой нас учили сами немцы. О какой пощаде к ним после этого могла идти речь! Мы продолжили разговор, и я спросил, где сейчас мужики и остальная часть жителей. Неужели в лесу живут?
– А где же еще! В сорок первом германцы за евреями охотились и скотину угоняли. Сталина костерили. Сейчас не до Сталина сделалось. За мужиков взялись. А вы когда нас насовсем освободите?
– Скоро. Потерпите.
– Когда скоро-то? Харьков и Белгород, говорят, опять у германцев.
– Отобьем. Недолго им там сидеть.
– А вы, значит, разведка? – допытывались старухи.
– Считайте, что так. Только голодная разведка. Еды у вас никакой нет? Мы заплатим.
Помочь нам старики ничем не могли. Рассказали, что сами едят только рыбу, но сети плохие, рыбешка попадается мелкая. Еще имеется коза и несколько кур. Полкружки молока и яйцо перепадает каждому через день. Женщина о чем-то пошепталась со стариками, и нас накормили. Принесли миску вареной картошки, глечик молока и по куску серого домашнего хлеба. Видя, как мы едим, добавили по паре сырых яиц, которые мы выпили вместе с молоком.
– Материя и мыло пригодятся. А деньги брать со своих вроде как неудобно.
Дали с собой полковриги хлеба, картошки и налили во фляжки козьего молока. Дед отсыпал полный кисет домашнего табака, чему мы были рады больше всего.
– Другого ничего нет, – развела руками женщина.
– Еще деревни поблизости есть? – спросил я.
– Есть. Километрах в четырех выше по течению.
– А немцы?
– Пока не появляются. Днем тает, проехать трудно. Вот и не суются. А как в других местах – не знаю.
Я решил дойти до следующей деревни. По крайней мере, будем знать обстановку. Да и харчей на три экипажа – только перекусить хватит. Может, еще чем разживемся. Шли вдоль замерзшей речки. Снега в лесу оставалось еще много, по берегам громоздились глыбы ноздреватого грязного льда.
Вскоре дошли до следующей деревни. То же самое, что и в первой. Разве что деревня покрупнее, жителей осталось побольше, и землянок было штук шесть. Здесь нас накормили щербой.