– Там ведь прежде был архив геренции?
– Да, его перевели в казарменный флигель. Фарнэби приятно удивляет, но Гогенлоэ мне все же жаль.
– Главу семейства или всех?
– Всех, кроме Вильфреда. Рокэ не терпит политики, но с ним он был тысячу раз прав. Если б мы с Рудольфом вовремя узнали про смерть Сильвестра, ничего бы не произошло. Ты согласна, что вспоминать об ошибках бедного Фердинанда сейчас не время?
– Не только Фердинанда.
– Как же я рада, что ты на нашей стороне! Ты не представляешь, с какими трудностями приходится сталкиваться, и это только начало.
– Прямо сейчас? – улыбнулась графиня. – Не слишком.
– Ты меня не удивила, но я должна была тебе это предложить. Твоему сыну я выбора не оставила. В наказание за его проделки. Его пристрастие к некоему капралу стоило карьеры очень достойному и всей душой преданному нашему дому ученому. Я сказала что-то смешное?
– Нет, – отмахнулась ужасная мать, – это мое воображение. Я представила… представила, как мой младший вызывает дурно отозвавшегося о Кроунере сьентифика на линию.
5Музыку Арно скорее любил, но не насильно и не слишком долго, а эта к тому же была вступлением к неизбежному. Эмиль с Ли частенько вспоминали поэтические чтения, на которые их загоняли в Гайярэ. У графини Ариго выли стихи, у герцогини Ноймаринен – пиликали, но и тут и там не слушали, а лишь делали вид.
С креслица у боковой стены, где устроили виконта, рассмотреть разряженных во все оттенки зеленого музыкантов можно было, лишь вывернув шею.
Из покинутого зала доносились струнные всхлипы – кажется, это знаменовало начало второй части, а всего их в рапсоделле, если играли именно ее, полагалось четыре, причем четвертая переходила в повторяемое вступление.