Послужной список геройский, в Ленинграде наголову ликвидировал диверсантов трех вражеских держав — французских, эстонских, финских. Такая вот гроза резидентуры.
— И что же, не было на него материала? — переспросил Сергей, сбитый с толку.
— Брали за жабры, и не раз. Вышибали из НКВД аж дважды, но оба раза восстанавливали. Откопали папу-кулака — отбрехался, братишка у Врангеля служил — такая же пустышка, сорвался, как налим под корягу. Подцепили лишь на том, что скрыл от органов факт, что до двадцатого года существовал с шулерства, — вот это товарищи из НКВД простить не смогли, что ты.
Осознав, что проговорился насчет своего участия в этой эпопее, Николай Николаевич махнул рукой:
— Да ну. В общем, хоть так подсекли гада. Ну а там и вылезло, что, оказывается, он еще в двадцатых в ГПУ ложные данные поставлял.
— Это как же так?!
— Перешел границу нелегалом и, чтобы сразу к стенке не приставили, начал вываливать на-гора данные о румынском военно-морском флоте да о своей героической борьбе.
— Нет.
— Это и понятно, в конторе не принято светить именами. Я все к тому, что возникшие сомнения надо разъяснять. Отправляйся, благословясь, и разыщи эту Галину Ивановну.
Сорокин поднял ладонь, пресекая встречные тезисы.
— Все. Хочу видеть ее тут. Уловил?
Главное-то Акимов, как ни был подавлен, уловил.
Что капитан Сорокин, даже после больницы, такой вот никакой, по-прежнему мудрый, опытный и к нему надо прислушиваться.
— Чтобы ты совершенно не сомневался, подчеркну еще эпизод, — подал голос Сорокин, после раздумий и колебаний.
Он вынул фотокарточку, протянул подчиненному. Отрытое лицо, прямой взгляд, чистые глаза — лицо вроде бы незнакомое.
— Никого не напоминает? Не узнаешь? — спросил Николай Николаевич.
— Никак нет.
— Плоховато у тебя со зрительной памятью. А если так?"
"Рядом с фото на стол легло еще одно. Акимова передернуло — и одновременно осенило.
— Это из анатомички фото, — пояснил очевидное капитан, — похожи?
— Кто же это?
— На первом фото — Рудниченко Иван Исаич, уроженец Твери, неоднократно судимый.