Тогда я понимаю, насколько все серьезно.
— Пит, ты должен что-нибудь съесть, — настаиваю я.
— Не надо. Все равно вырвет.
В конце концов мне удается уговорить его съесть несколько кусочков сушеного яблока.
— Спасибо. Мне уже лучше. Правда. Можно я теперь посплю? — говорит он.
— Потерпи немного. Сначала я взгляну на твою ногу.
Очень осторожно я снимаю с его ног ботинки и носки и медленно стаскиваю штаны. Я видела разрез на штанине там, куда угодил нож Катона, но это совсем не подготовило меня к виду раны.
Глубокой, воспаленной, сочащейся кровью и гноем.
Первый порыв — убежать. Скрыться в лесу, как в тот день, когда к нам в дом принесли парня с ожогами. Охотиться, пока кто-то другой сделает то, на что у меня не хватает ни умения, ни смелости. Вот только здесь я одна.
Пытаюсь напустить на себя беспечный вид, как мама, когда ей приходится иметь дело с особенно тяжелыми случаями.
— Ужасно, да? — спрашивает Пит, внимательно наблюдая за моей реакцией.
— Так себе. — Я пожимаю плечами.
— Для начала рану надо хорошенько промыть, — говорю я."
"На Пите остались только трусы. Они в приличном состоянии, зачем зря тревожить распухшее бедро? Да и что греха таить, мысль, что Пит будет лежать передо мной совершенно голый, меня смущает.
Подсовываю под ноги Пита кусок непромокаемой пленки и промываю рану. С каждой новой бутылкой рана выглядит все страшнее. Кроме нее на ногах только один осиный укус и несколько маленьких ожогов, с которыми я быстро разделываюсь. Но этот страшный глубокий порез — что мне делать с ним?
— Подождем, пока рана немного подсохнет, и тогда… — тяну я.
— И тогда ты меня залатаешь?
Кажется, Пит заметил мою растерянность и жалеет меня.
— Вот именно. А сейчас съешь вот это.
Я сую ему в руку горсточку сушеных груш и спускаюсь к ручью, чтобы постирать остальную одежду. Разложив ее на камнях сушиться, просматриваю содержимое аптечки. Все очень нехитрое: бинты, лекарства от жара, от расстройства желудка. Ничего, что могло бы помочь Питу.
— Придется поэкспериментировать, — признаюсь я.