Листья, помогающие от укусов ос-убийц, хорошо борются с воспалением, поэтому я начинаю с них. Жую листья и прикладываю кашицу к ране. Спустя несколько минут по бедру начинает стекать гной. Убеждаю себя, что это хороший знак, и больно прикусываю зубами щеку; мой завтрак явно стремится выскочить наружу.
— Китнисс, — зовет Пит. Я смотрю ему в глаза. Лицо у меня сейчас, должно быть, зеленое. — Как насчет поцелуя? — произносит он одними губами.
В этой тошнотворной обстановке предложение кажется настолько несуразным, что я начинаю смеяться.
— Что такого? — спрашивает Пит невинным тоном.
— Я… я ничего не могу. Не то что моя мама. Делаю сама не знаю что и не выношу вида гноя, — объясняю я. — О-о! А-а! — Из меня вырываются стоны, пока я смываю первую порцию листьев и прикладываю новую.
— И как же ты охотишься?
— Убивать зверей гораздо легче, чем это. Можешь мне поверить. Хотя тебя я тоже, кажется, убиваю.
— А побыстрей убивать нельзя?
— Нет. Заткнись и жуй груши.
После того как я прикладывала листья три раза, и из раны вытекло, наверное, целое ведро гноя, опухоль спала.
— Что дальше, доктор Эвердин?
— Думаю, можно помазать средством от ожогов. От инфекции оно ведь тоже помогает. Потом забинтуем.
Так я и делаю. Когда нога обмотана белыми чистыми бинтами, все кажется не таким уж страшным. На фоне стерильной повязки край трусов выглядит ужасно грязным. Там наверняка полно микробов. Я достаю Рутин рюкзак.
— Возьми, прикройся.
— Я не против, если ты увидишь меня голым.
— Значит, ты такой же, как мама и Прим, — отвечаю я. — А я против, ясно?
Я отворачиваюсь и смотрю на ручей, пока в воду не шлепается комок. Должно быть, Питу стало получше, раз он уже может бросать.
— Кто бы мог подумать, что особа, убивающая одним выстрелом, так щепетильна, — рассуждает Пит, пока я при помощи двух камней стираю трусы. — Все-таки зря я тогда не дал тебе мыть Хеймитча.
Морщу нос при воспоминании.
— Он тебе что-нибудь присылал? — спрашиваю я.
— Ничего, — отвечает он. Потом продолжает, как будто слегка ревниво: — А что, тебе присылал?
— Да, лекарство от ожогов, — говорю я почти виновато. — И еще хлеб.
— Я всегда знал, что ты его любимица.
— Любимица? Да он меня на дух не выносит.
— Потому что вы с ним слишком похожи, — тихо говорит Пит.
Я прикусываю язык: сейчас не самое подходящее время оскорблять Хеймитча, а именно это я и собиралась сделать.