Волхида дико вскрикнула, согнулась, прячась от молнии, и пропала, словно ушла в землю.
Дивина пошла к тому месту, где исчезла волхида. Зимобор негромко окликнул ее – ему казалось, что ходить туда вовсе не следует, – но она все-таки дошла до хлева, осмотрела черное пятно ожога, оставшееся на бревне, потом нагнулась и стала искать что-то внизу. Зимобор сообразил, что она ищет свое огниво, и подошел, чтобы помочь. Но Дивина уже подобрала огниво и пошла в дом.
В избе она села и закрыла лицо руками.
– Кто бы подумать мог! – бормотала она, и в голосе ее слышалось отчаяние. – Кривуша! Кому бы на ум пришло! Матушка Макошь!
– Ты что, ее знаешь? – Зимобор сел напротив. – Эту, горбатую? Ее так зовут?
– Знаю… Да. Я… я тебе после расскажу. Иди к себе. – Дивина опустила руки, вид у нее был усталый. – Спать пора. Хватит уж на сегодня!
– Может, я лучше здесь, с тобой? Пока Елаги нет… – начал Зимобор и осекся, сообразив, что именно сейчас, пока зелейницы нет, ему вовсе не следует ночевать под одной крышей с ее дочерью.
– Постой! – Дивина перебила его. Ее взгляд был прикован к венку на столе. – Что это?
Зимобор молчал, не зная, что ответить. Дивина, разумеется, видела венки и понимала, что это за вещь. Как и понимала, что ландыши уже месяц как отцвели и взять такой свежий венок совершенно негде.
– Откуда это у тебя? – Она потянулась было к венку, и хотя прикоснуться не решилась, Зимобор перехватил ее руку:
– Подарили. Не трогай лучше.
Дивина не спросила, кто подарил. И так было ясно, что не просто какая-нибудь подружка, оставшаяся в Смоленске. Опираясь подбородком на руки, она смотрела в лицо Зимобору. Венок лежал на столе между ними и разливал во все стороны свежее, торжествующее благоухание, даже светился, точно отражая свет невидимой луны.
А в глазах Дивины отражалась странная смесь – понимание, сожаление и нечто похожее на облегчение, которое дает определенность, даже самая неприятная.
– Понятно… – прошептала Дивина и закивала. – Все понятно… Ты ее нашел, дурья голова, или она тебя нашла?
– Кто?
– Так вила же.