Эта мера немного умиротворила Королевскую Гавань и вчетверо сократила число трупов, находимых утром в переулках, но Варис сказал, что народ клянет Тириона за это. «Им бы спасибо сказать мне за то, что они живы и могут ругаться». На улице Медников их остановили двое золотых плащей, но, увидев, кто едет, извинились перед десницей и пропустили. Бронн повернул на юг к Грязным воротам, и они расстались.
Тирион продолжил путь к Катае, но терпение вдруг изменило ему. Повернувшись в седле, он оглядел улицу – за ним никто не следил.
– А, пропади все пропадом, – проворчал Тирион. Предосторожности обрыдли ему. Он развернул и пришпорил коня. «Если позади кто-то есть, посмотрим, как он за мной угонится». Он несся по лунным улицам мимо темных извилистых закоулков, цокая по булыжнику, спеша к своей любви.
Постучав в ворота, он услышал из-за утыканных пиками стен слабую музыку.
– Кто там у нее? – Оконные ромбы зала светились желтым, и мужской голос пел.
– Какой-то толстопузый певец.
Пока Тирион шел от конюшни к дому, звуки стали громче. Он никогда особенно не любил певцов, а этот, хоть и невидимый, нравился ему еще меньше всех остальных. Когда Тирион толкнул дверь, мужчина умолк.
– Милорд десница, – пробормотал он, преклонив колени, лысеющий и пузатый. – Какая честь.
– Милорд, – улыбнулась Шая.
– Здравствуй, милая, – а это кто такой?
– Меня зовут Саймон Серебряный Язык, милорд, – отозвался певец. – Я и музыкант, и певец, и сказитель…
– И набитый дурак к тому же. Как ты назвал меня, когда я вошел?
– Я только… – Серебро Саймонова языка, видимо, обратилось в свинец.
– Умный притворился бы, что меня не узнал. Я, конечно, понял бы, что это притворство, но вид сделать стоило. А теперь что прикажешь с тобой делать? Ты знаешь мою милую Шаю, знаешь, где она живет, и знаешь, что я навещаю ее по ночам.
– Клянусь, я никому не скажу…
– В этом я с тобой согласен. Доброй тебе ночи. – И Тирион повел Шаю вверх по лестнице.
– Боюсь, мой певец никогда уже не будет петь, – поддразнила она.