Впрочем, они, мурашки, могут
быть от другого — что собирается сказать она что-то очень важное.
Артём, увидев ее, идет закрывать окно.
— Доброе утро. Сварить тебе кофе? Пойдем позавтракаем.
Рада в ответ улыбается, затягивает пояс и, вздыхая, садится на нижнюю ступеньку лестницы, чуть пошатнувшись, как
неуклюжая птица.
Трясущимися пальцами набирает сообщение:
«Я беременна. Уже одиннадцать недель», — отправляет и смотрит в экран телефона, ожидая ответа.
Что-то падает, катится по полу…
Вскидывает глаза и кричит со смехом:
— Гера, я беременна! Слышишь?! Я беременна от тебя, негодяй ты такой! Теперь ты просто обязан на мне жениться,
попробуй только не женись! Одиннадцать недель уже, Артём! — теперь плачет радостными слезами, захлебываясь от
счастья.
Точно так же она плакала, когда узнала про беременность. На следующий день после того, как Артём написал ей смс-"
"сообщение, сделала тест. Ей тем утром вдруг подумалось, что подозрительно долго у нее нет месячных. Дольше, чем
обычно. Но ни на что особо не надеялась, увидев две полоски, не поверила.
врачу, чтобы отсечь окончательно все сомнения.
Но сердечное, как часто водится, противоречит разумному. Когда шла по улице, сердце уже верило, чувствовало, а глаза
жадно искали что-то в витринах, ловили в лицах прохожих, нечто давно забытое, наверное, надежду, наверное, свои
несбывшиеся мечты.
Немного погодя, после визита к гинекологу и результатов ультразвукового исследования, надежда эта превратилась четкое
ощущение конца, но не того, что перекрывает кислород, а такого, который открывает второе дыхание.
коридоре, неизвестной тяжестью прижатая к креслу и четко чувствовала, что закончилось что-то в ее жизни. Пришел конец
плохому и тяжкому. Тому, что постоянно дергало ее назад, хватало не вовремя за руку, заставляя поскальзываться на
ровном месте.
Рада все еще держит телефон, точно ждет ответа, и тут понимает, что он ей не нужен, — ни ответ, ни телефон, — сует
мобильный в карман, обхватывает руками колени, смотрит Гергердту в спину; он вздрагивает, словно от этого взгляда его
прошибает ознобом, стоит бездыханно еще секунду-две, потом срывается с места.
— Сколько? — переспрашивает он, не то улыбаясь, не то ухмыляясь непослушными губами и садясь перед ней на корточки.
— Одиннадцать недель, — роняет она с внезапным облегчением. — Представь, а мы и не знали, меня же не тошнит и на
соленое не тянет.