Сбросить бы с себя ледяные пальцы, схватившие затылок, вынырнуть из вязкой душной волны.
Рада плачет, о чем не должна, просит, о чем не следует. Артём сам хотел того же. Сам был готов молить кого угодно, чтобы
она забеременела от него, чтобы ему родила. Но у них не получалось. И он перестал ждать. Смирился, что, возможно, не
имеет права получить от нее чудо, а потом это чудо — дитя свое — кормить той же рукой, которой скармливал насильнику
стеклянную крошку. Но так хотелось надеяться, что глазами собственного ребенка увидит то, что давно забыл.
Но она забеременела. Значит, он имеет право. На нее. На своего ребенка. На всегда.
Она забеременела, значит, она Его — навсегда.
— Не надо меня об этом просить. Я больше не обещаю быть хорошим мальчиком. Буду сворачивать головы, если кто-то на
тебя косо посмотрит. Мне на все плевать, к тебе никто не подойдет. Без меня ты и шагу никуда больше не сделаешь. Никуда
и никогда. Только со мной. Всегда со мной. Везде со мной!
Рада опускает взгляд, подносит ладонь к лицу тыльной стороной, чтобы стереть слезы, а он поднимает отяжелевшие руки,"
"сжимает ее голову, целуя горячий лоб, висок, волосы, стискивая ее плечи.
— Ты бы не пришел ко мне сам. Я просто знаю, что ты бы не пришел, — шепчет ему в шею.
— Я позволил тебе уйти не для того, чтобы потом гоняться за тобой и портить тебе жизнь. — Поднимает ее со ступеньки.
— Ага, но постарался сделать все, чтобы я не могла без тебя жить.
— Я все правильно сделал.
— Гера, ты не можешь сделать все правильно.
утруждать тебя и сделала все сама: купила кольца и позвала тебя жениться на мне, — в улыбке Рады появляется
уверенность. Она черпает ее из собственных слов, из вчерашнего дня, из смеха, с каким встречала несколько часов назад
его прямой недовольный взгляд.
— Ну, раз ты все так продумала, то и дату бракосочетания, наверное, выбрала. Ни за что не поверю, что не выбрала день.
Чем тебя кормить теперь? — Он перескакивает с мысли на мысль, восстанавливает поток сознания, как будто выпрыгивая
из бурного ручья и входя в тихую реку.
— Чем-нибудь, — усаживается она на высокий стул, дрожа от легкого озноба, но уже успокаиваясь. — А ты?
Не от холода ее морозит, это волнение выходит дрожью, это сердце, уже разогнавшее по телу кровь, выдавливает сквозь
поры остатки переживаний и застарелого страха.
— Мне все равно. Совсем. Абсолютно все равно.