Дружинина кривится и
задерживает дыхание, переживая первый спазм.
— Ну что, пойдем блеванем? — спрашивает Гергердт, усмехаясь.
После этих слов у Рады перед глазами всплывает сцена в ванной, потом в туалете.
— Какой позор, — шепчет она и прикрывает глаза ладонью.
— Позор, это то, что ты вчера нажралась как сука вместе со своей Кузькой. Вот это позор. А все, что позже, уже не позор.
Это реанимация. Только попробуй еще раз что-нибудь такое вытворить, я не знаю, что тогда с тобой сделаю…
— Касатик, так, может, водочки ей налить, быстрее отойдет? — вмешивается Петровна.
И кто ее вообще спрашивает?
Да, самое поганое, что разговор происходит при ней, и Гера не стесняется в выражениях. Хотя мог и крепче выразиться, это
он еще деликатничает.
— Петровна, исчезни с глаз моих, чтобы я тебя не видела. Пропади где-нибудь, — резко говорит Рада. — И вообще, когда я
здесь, не появляйся в пределах видимости.
— О, ожила, — довольно улыбается старуха и следует приказу Дружининой: исчезает из пределов ее видимости.
Рада добавляет в бульон сухарики из черного хлеба. Это первая ложка в нее прокатилась кое-как, а вторая уже хорошо идет.
Даже вкус чувствуется.
И все бы ничего, но Рада замечает взгляд Артёма, и ей становится плохо. Хотя думала, что хуже быть не может. Может. Ей
плохо от его взгляда, от осуждения в нем. Не хочет она видеть в его глазах осуждение. Убийственно это.
Гера молчит, он больше ничего не говорит, но его темные глаза говорят все, что он думает. Все его мысли на лице.
недовольство. Упрек. И порицание.
Рада роняет ложку в тарелку и сбегает из-за стола. Скрывается на втором этаже. Гера поднимается следом, застает ее в
джинсах и теплой кофте.
— Я домой, — сообщает ему, не дожидаясь вопроса.
— Иди поешь, я тебя отвезу. И без комментариев, — прерывает на полуслове, не дает перечить. — Поешь, я тебя отвезу
домой.
— Откуда такое смирение, — не может удержаться, чтобы не съязвить.
— Мне все равно целый день некогда. Можешь и у себя поваляться.
И трубку бери, когда я звоню, не заставляй меня нервничать, — тихо говорит он. Но в его тоне есть такие нотки, от которых
внутри что-то холодеет.
— Вообще-то, ты мне пообещал, поклялся, что оставишь меня в покое.
— Я помню, — бросает он.
Рада замолкает. Больше ничего не говорит, не задает вопросов. И позже всю дорогу сидит подавленно, уставившись в окно
и считая бегущие по стеклу капли.