Как будто кто-нибудь из слуг посмел бы ворваться в покои хозяина. Как будто тут есть другие психопаты, напрочь лишенные инстинкта самосохранения.
— Раздобыла еще один пистолет? — спрашивает холодно.
— Нет.
— Тогда убирайся.
— Я… — запинаюсь, набираюсь смелости, завершаю фразу: — Не уйду.
Не то рык, не то смех. Жуткий, гортанный. Звук с того света.
Я цепенею.
Он поднимается. Резко. Направляется ко мне. Сокращает расстояние так быстро, что я не успеваю отступить назад. Грудь сдавливают железные прутья. Кислород не поступает в легкие.
— Прочь отсюда, — отрывисто чеканит фон Вейганд. — Прочь.
— Никогда, — тихо отвечаю я. — Даже не надейся, не проси.
— Не просить?
Он хохочет. Раскатисто. И ощущение такое, будто гром проходит сквозь меня.
Вены на мощной шее моментально вздуваются, выдавая ярость. Пальцы сжимаются в кулаки, чтобы не сжаться вокруг моего горла. Но эта отсрочка ненадолго.
— Не проси, — повторяю твердо. — Потому что сейчас моя очередь.
Развязываю пояс, сбрасываю халат.
Я хочу показать свой наряд.
Не зря ведь подбирала.
Я надела особенный костюм.
Костюм самой себя.
Опускаюсь на колени.
Абсолютно голая.
Послушная, покорная.
Склоняю голову.
Утыкаюсь лбом.
В пол.
Я пыль.
У твоих ног.
— Бл*дь, — холодно выдает фон Вейганд. — Что ты творишь?
— Все, — шепчу, стараюсь побороть нервную дрожь. — Все, что захочешь.
— Да неужели, — хмыкает с презрением.
Пожалуй, это была плохая идея. Сделаю выговор Андрею.
А может, я сама подставилась? Отыграла по чужим правилам. Тупая пешка шагнула в пропасть, подписала смертный приговор.
Я мастер. Мастер лажать. Способна провалить любую партию.
— С кнутом не вышло, взялась за пряник, — мрачно заключает фон Вейганд.
Опускается рядом. Встает на одно колено. Собирает мои волосы в пучок на затылке, тянет, вынуждая приподняться, запрокинуть голову назад.
— Жаль, родители не учили тебя держаться подальше от бешенных животных, — продолжает ледяным тоном.
— Не жаль, — выдыхаю судорожно.
Поворачиваюсь, трусь щекой о его руку. Взгляд не отвожу. Ни на миг. Глаза в глаза. Пульс в пульс.
— Если бы я поступала так, как учили родители, я бы никогда здесь не оказалась, — замечаю тихо. — Я бы не пришла в твой номер.
Он улыбается. Мягко. Искренне. По-настоящему. Но его лицо остается каменным, ничего не выражает.
Он разделывает меня. Режет на части. Как мясник. Как палач. Как маньяк. Но только без ножа.