Спина напряжена. Позвоночник скован холодом. Больше не чувствую боли.
— Это сердце, — шепчу. — Это бл*ть вырванное из груди сердце, а ты рассуждаешь про качество работы с видом долбанного эксперта.
— Не вырванное, а вырезанное, — поправляет мягко. — Причем очень аккуратно. Не обошлось без хирурга.
— Ты… т-ты… серьезно?
— Он заставил его биться, — криво усмехается. — После смерти.
— Ты что, — осекаюсь. — Ты как будто им восхищаешься.
— Приятно иметь такого врага.
Ловко выхватывает хрустальную шкатулку из моих враз онемевших пальцев, закрывает в бархатном футляре, складывает все в картонную коробку.
А я не в силах сдвинуться с места. Вообще. Никак, никогда.
Пот струится по спине. Тонкими, ледяными струями.
Мои мысли меня оглушают.
А фон Вейганд молчит.
— Что ты делаешь? — спрашиваю наконец.
— Читаю.
Он действительно берет темный блокнот, листает страницы, изучает неведомую мне информацию. Даже бровью не ведет.
— У тебя на столе коробка с…
Замолкаю.
Не могу заставить себя договорить фразу до конца.
— Так вот почему ты сказал про увольнение, — выдерживаю паузу. — По частям.
— Ты отвлекаешь.
— От чего? — срываюсь на истеричные ноты.
— От чтения.
— И что же там такого любопытного?
— Я озвучу, — кивает и зачитывает: — «Конечно, у меня есть друзья. У любого человека на свете найдется несколько друзей. Но я с ними лжива. Я лгу им обо всем. Я не открываю им свою душу, не хочу быть тем, что я есть на самом деле, не хочу, чтобы они видели меня плачущей от безысходности или меланхоличной.
— Какая-то полная хрень, — кривлюсь.
Издевается.
Точно.
Явно не его стиль.
Он не может такое читать.
Такое даже я не могу читать.
Что за чушь.
Убожество.
— Возможно, другой фрагмент придется тебе по вкусу, — фон Вейганд переворачивает несколько страниц, продолжает чтение: — «Встречались с Катей, ходили на выставку, прикалывались, вспоминали «Бригаду» (она играла «Космоса», а я «Белого»).
Меня терзают смутные сомнения.
Напрягаюсь, вглядываюсь в обложку блокнота.