Плохие девочки не плачут. Книга 3

— Что ты знаешь о Вальтере и Элизабет? — спрашиваю прямо.

Андрей хмурится.

Есть тайны, которые опасно выдавать.

Есть тайны, которые лучше не знать.

— Они познакомились в Париже, во время войны, — сухо отвечает мой сутенер.

— И все?

— Он влюбился в нее с первого взгляда, — судя по выражению лица, Андрей настолько далек от веры в данное заявление, что даже не может притвориться, будто не лжет. — Его чувства оказались куда сильнее идеологических убеждений. Он начал спасать евреев и участников Французского Сопротивления, оформлял для них новые документы, помогал им покинуть оккупированную территорию.

— Это правда? — голос звучит неожиданно хрипло.

— Это помогло ему избежать Нюрнберга.

Я зажигаю свечу, подношу измятое послание к пламени, смотрю, как легко вспыхивает бумага. Огонь подбирается к моим пальцам вплотную. А я ничего не ощущаю. Бросаю листок в самый последний момент. На стальном подносе остается лишь горсть пепла.

Я не хочу оставлять улик. Смахиваю пыль, стараюсь развеять, рассеять в воздухе.

Я уничтожаю следы преступления.

И вообще.

Пусть желание сбудется.

Отправляю волю в свободный полет.

Он любит меня.

Господи.

Пожалуйста.

Прошу.

Он.

Любит.

Меня.

Да будет так.

— Думаю, в этой истории существует много пробелов, — говорю я.

— Нас там не было, — отвечает Андрей. — Поэтому не нам судить.

— Верно, — согласно киваю.

Фон Вейганд не нацист. Психопат. Садист. Убийца. Но не нацист.

Одинаково толерантно относится ко всем жертвам. Издевается над всеми с одинаковой жестокостью.

Никакой дискриминации.

Сплошные плюсы, верно?

Люблю его.

Даже если он — нет.

Глава 22.4

Я просыпаюсь от толчка. Внутри. Не сразу понимаю, это просто удар моего собственного сердца. Застываю на границе сна и реальности. На грани мира теней. Напрасно стараюсь открыть глаза. Мои веки смертельно тяжелы.

Ангел-хранитель.

Где ты?"

"Помню, как сидела в кресле, укутавшись в мягкий плед, как наблюдала за окном лютую сентябрьскую метель. Помню, как представляла роман Вальтера и Элизабет.

В красках. Если они смогли, значит, у нас точно есть шанс. Если она простила ему перерезанные сухожилия родного сына. Вынесла, вытерпела, выстрадала. Одолела все преграды. Неужели я так просто сдамся? Неужели я не сумею?

Помню, как пила горячий чай. Непривычно горький. Будто из полыни. Помню, как думала о том, что даже самый ледяной на свете камень можно наполнить теплом. Нужно только крепче сжать его в окровавленных ладонях.

А потом…

Звон осколков.