— У тебя завтра репетиция, как ты только можешь шляться всю ночь невесть где? Тебя утвердили на Одетту, ты хотя бы представляешь зону своей ответственности? Представляешь, насколько тебе повезло? В твоем возрасте это практически невозможно! Другие жертвуют всем, кладут к пуантам жизнь. А ты? И это моя дочь, моя дочь.
Мама грациозно взмахивает рукой, несмотря на то, что злится, несмотря на то, что это жест осуждения. Даже осуждение в мамином исполнении выглядит усладой для глаз. Элегантно, с каким-то присущим лишь ей шиком.
Мама никогда не изменится, мама реализует в Ульяне свои мечты и надежды. Она всю жизнь протанцевала в кордебалете, последние партии, но при этом отдала этому искусству душу. Теперь хочет вытряхнуть ее из Ульяны.
— Что с глазами? — пальцы касаются девичьих щек.
— Давай поговорим завтра, — Никольская открывает рот, но делает себе лишь хуже.
Олеся Георгиевна впадает в бешенство, разжимает пальцы, смотря на дочь с отвращением.
— От тебя несет вином, как от уличной девицы. Уйди с моих глаз, убирайся в свою комнату. Кого мы вырастили? Кого воспитали? Ты неблагодарная, неблагодарная!
Ульяна бесшумно идет наверх, продолжая ловить в спину материнские колкости. Истерика уже давно охватила все существо старшей Никольской.
Ульяна с печалью в глазах закрывает дверь своей комнаты на замок, присаживается на незаправленную еще с утра кровать, смотрит на подрагивающие пальцы, снимает тяжелое кольцо и кладет на прикроватную тумбочку.
Утром звонит будильник. Никольская успевает поспать всего пару часов. В восемь ей уже необходимо быть в театре. Быстро умывшись и почистив зубы, Ульяна надевает спортивный костюм, кроссовки, берет из гардероба сумку, зачесывает волосы в высокий хвост. На кухне уже вовсю кипит жизнь.