– Это я могу, – делаю все возможное, чтобы ответная эмоция была настоящей.
Когда они обе уезжают, время снова замедляется и наступает тишина, в которой мне быть невыносимо.
Но меня снова спасают. Сначала коллеги. Потом родители и снова Мила, которая приехала с дочерью.
Когда Оксана прослезилась и обняла, эмоции переплетались с чувством вины за свои мысли до этого, но и остаточным горьким привкусом гари, которое не выветришь, открыв настежь окна.
– Папа, ты скоро домой?
– Думаю да. Может, пару дней заставят поваляться.
– Хорошо, – она поднимает глаза и смотрит внимательно и так по-взрослому для своих восьми лет. – Страшно было, пап?
Я сжимаю ее плечи и хмурюсь непроизвольно.
– Я в тот момент страха не испытывал.
– Значит, ты герой, папочка, – снова опускает свою голову на мою грудь, а я сталкиваюсь взглядом с женой.
Возможно, она видит мой протест. Или же понимает, что я думаю по поводу этого слова. Именно поэтому она начинает говорить.
– Конечно, твой папа герой, дочка. Как же иначе? Расскажи отцу, что за конкурс у тебя намечается в школе.
– Я буду учить большое стихотворение про солдат. Приедут все-все школы с района.
– Надо же. Я тобой очень горжусь.
– Но я же еще ничего не сделала.
– Но я знаю, что ты будешь лучшей, независимо от результата.
В больнице меня оставили на три дня. Ушиб ноги был не таким сильным. Поясница тоже подлежала восстановлению. Остальные ссадины и синяки вообще не имели значения.
Я не смотрел все эти дни новости. Не слышал ничего о последствиях и не спрашивал ничего у других.
Но когда я приехал домой, то столкнулся с той самой женщиной… той самой матерью, ребенка которой не спас и не знал, что ей сказать.
Я просто не знал, кого она видит перед собой.
Это была невысокая, лет тридцати пяти женщина. Ее глаза были пусты, а на голове повязан черный платок.
Мила говорила мне, пока я был в больнице, что видела ее. Что вспомнила и маму девочки и самого ребенка соответственно. Да и СМИ об этом трубили.
– Здравствуйте, – опираюсь на здоровую ногу и стараюсь стоять ровно, пока что мне это удается не очень хорошо. – Простите… Я…
– Спасибо, что попытались, – говорит, всхлипывая.
– Я пытался… клянусь…
– Я знаю… – сипло отвечает она и развернувшись уходит.
Не говоря ни слова, я опираюсь на временную трость и ухожу в подъезд.
Дома была тишина. Я попросил Милу не устраивать званые обеды.