Он ради развлечения убивал ни в чем неповинных женщин. Я все это знала, но лучше было бы, если бы мне неведомо было, насколько у него мягкие волосы, или что он уже был похоронен как герой. Вот почему всегда был обычай, чтобы палач приходил только в последний момент, когда наступает время казни. Если бы он попытался бежать или драться, его бы другие копы застрелили — убили бы его вместо меня. Но он не собирался, и никто не имел законных полномочий сделать то, что предстояло мне.
Мы вышли на площадку сбоку от парковки.
— Ты — слуга-человек Жан-Клода. Разве то, кем я был, отличается от этого?
— Я не убивала невинных гражданских лиц только за то, что мой мастер не любит стриптизерш.
— Я больше положил народу как охотник, чем как вампир, — сказал он и попытался обернуться посмотреть на меня, но это, очевидно, было слишком больно.
Мы оказались на пятачке травы — с одной стороны цветы, с другой парковка.
— Здесь нормально, — решила я.
Зебровски обернулся, и Смит вместе с ним. И вампира они повернули, так что теперь мне было видно его лицо.
— Я убиваю, потому что так говорит закон, а не потому, что мне так хочется, — сказала я.
— Ты врёшь.
— На колени, — сказала я.
Он стал сопротивляться — я его могу понять. Тогда я выстрелила ему в ногу, и он свалился на землю.
Смит побледнел, Зебровски был угрюм. Но они не выпустили его рук, хотя он уже был на земле.
— Могу это сделать быстро, Купер, могу медленно. Выбирать тебе.
Голос у меня был пуст. На лице ничего не отражалось. Я только смотрела на него и знала, что если он будет отбиваться, я буду стрелять дюйм за дюймом, пока он не будет слишком тяжело ранен, чтобы уйти, и можно будет сказать Смиту и Зебровски, чтобы отошли, не опасаясь фокусов с его стороны.
Он продолжал отбиваться, и я выстрелила ещё раз.
Смит выпустил его руку:
— Не могу я! Так нельзя!
— Тогда уберись от него к едрене матери, — сказала я со злостью в голосе, потому что была согласна со Смитом. — Зебровски?
— Я здесь.
Он говорил очень осторожным голосом.