уже вторую, к слову сказать, на всех языках, пошедших от русского, все еще звучит одинаково: swine — по вашему, англскому, swinne — по германсмкому, swinja — по-хеттски, swininia — по-скифски, swinya — по-ассирийски, не говоря уже о новоиспеченных языках Европы, которых уже больше чем тараканов в хате смерда!
Олег хладнокровно обгрызал остатки мяса с кости, солил обильно, снова вгрызался. Кость трещала под зубами, сок брызгал пахучий, жирный.
— Ну и что? — сказал он снова с набитым ртом.
Глава 3
Только под утро Томас попытался сомкнуть глаза, но тут дикий рев труб заставил подскочить на роскошной постели.
В распахнутые ворота замка въезжали всадники. Сердце Томаса подпрыгнуло и остановилось в горле. Он закашлялся, ухватился за прутья с такой силой, что те заскрипели в каменных гнездах.
Впереди на великолепной лошади гордо восседала женщина с прямой спиной и высокой грудью.
Томас, сшибая по дороге мебель, ринулся к бочке водой, торопливо умылся, пригладил волосы, так и сяк всматривался в обломок венецианского зеркала — презент пана Кичинского. Из потускневшего куска стекла с серебряной подложкой на него растерянно смотрело вытянувшееся, как у голодного коня, лицо молодого мужчины.
Он не помнил, как оделся, как очутился на пять этажей ниже. Дверь метнулась навстречу, он ударился о створки, вылетел на крыльцо. Сзади кто-то заорал всполошенно:
— Ирод сумасшедший! Дверь чуть не вынес! Вон на одной петле болтается!
По каменным плитам она ехала на красивом коне, вся залитая солнцем, что целовало ее волосы и подсвечивало плечи так, будто за ними прятались прозрачные, как у стрекоз, крылышки.
Томас вздохнул глубоко, задержал в груди, успокаивая тот ураган, в котором металось, как воробей, сердце, очень медленно стал спускаться по ступенькам.
Ее лицо было в тени, зато он видел, что ее глаза заблестели, как две яркие звезды. Голос ее был ликующим от счастья:
— Сэр Томас!..