Угадывался какой-то смысл, но калика держался всегда настолько странно, что даже в простых словах и жестах искали и находили глубокий смысл, которого калика вовсе не вкладывал.
Кичинский обнял Яру и Томаса за плечи и, похлопывая, потащил к крыльцу. Он смеялся, счастливый, глаза блестели. По виду готов был все отдать, только бы длить этот момент встречи с любимой племянницей.
В главной палате замка был устроен пир в честь Яры. Томас был потрясен, ибо такого дикого расточительства еды, вина, шелков не знали даже короли Британии.
Из всех подвалов выкатывали бочки с вином, вытаскивали окорока, во двор въезжали телеги, доверху груженые оленями, кабанами, зайцами, битой птицей. С ближних озер везли тяжелые кадки с водой, откуда, высовывали морды крупные сомы, щуки, лини, смотрели мутными глазами на приближающийся замок.
Все кухни работали во всю мочь, а несколько жаровен поставили во дворе, там жарилось и пеклось мясо, рыба.
Кичинский сиял, как медная монета. Он сидел во главе стола, по правую руку была Яра, по левую — Томас. Калика мелькнул сперва среди знатных
калика беседовал с челядью, затем исчез вовсе.
Пан Кичинский после первого же кубка за здравие любимой племянницы заговорил с жаром о всемирном жидовском заговоре. Он был похож на Катулла или Сципиона, Томас не помнил кого именно, который любую речь заканчивал фразой насчет Карфагена, который надобно срыть и растоптать, только упертый римлянин этим заканчивал любой пир, чтобы не портить гостям аппетита напоминанием о работе, а Кичинский — начинал.
Томас бросил короткий взгляд на Яру, спросил невинно:
— Всемирный заговор? Я слышал, что его замыслили не то тамплиеры, не то германский кесарь...
— Иудеи, — возразил Кичинский убежденно.
— Значит, — спросил Томас коварно, — всякие те, кто помогает строить пирамиду Власти, помогают иудеям взять власть во всем мире?
— Точно сказано, — воскликнул Кичинский.