— Я ему слова доброго не сказал… За все это время не сказал слова доброго. А он под пули ради меня полез.
Отец потрясенно на меня уставился, и я… я второй раз в жизни увидела, как он плачет. Тихо. И горько… плачет.
Я не замечала, но слезы лились по моему лицу беспрерывным потоком. Или это был дождь?
— Какого черта у вас происходит? Баба Капа позвонила, сказала, что на вас напали… О господи, Валь…
Прибывший на вызов участковый еще что-то говорил, но я его уже не слышала. В тот момент меня не волновало, как случилось то, что сучилось.
— Все, Ясь… Все. Хватит душу рвать, — прошептал Данил, но я лишь еще сильнее разошлась. Дернула плечом, сбрасывая его ладони, и зло уставилась на бабку:
— Ну-ка, хватит его хоронить! Ты! Ты же… колдунья! Ну? Что сидишь? Давай! Давай… Сделай что-нибудь. Ты же можешь… ты же все можешь, правда?
— А ты?
Я открыла рот, но так и не произнесла ни звука. Просто смотрела… смотрела в черные глаза бабки, не в силах оторваться.
— Ей плохо, — донесся голос Данила. Его руки снова потянулись ко мне, и я опять их сбросила. Моя кожа стала такой чувствительной, что я не могла выносить касаний.
— Не трогай её… Оставь.
Меня затягивала, затягивала пучина. И я тонула в ней, я захлебывалась, склоняясь над землей все ниже… А потом словно из небытия вынырнула, выпрямилась, жадно с надсадным хрипом втянула воздух.
— Положи руки…
— Что?
— Положи на него руки, — шепнула баба Капа.
Я закусила губу и сделала, как велели. А несколько минут спустя мы услышали вой скорой…
Все, что происходило потом, я помнила смутно. Разговоры о том, как нам повезло, что бригада реанимации находилась неподалеку, что еще чуть-чуть, и всё, потеряли бы мы Пашку, а так вроде есть шанс… Не помнила я и часов, проведенных под операционной. Это уже потом мама, вытирая слезы, рассказывала, что Пашку оперировали семь часов, и за это время у него дважды останавливалось сердце.
Совсем плохо мне стало тогда, когда по телевизору сообщили об аресте губернатора и еще некоторых чиновников.