А если мы любим друг друга, то что плохого?
— Социальное неравенство между нами. Злоупотребление власть… Ай! — Он больно пнул мою щиколотку. — А это еще за что?
— За то, что меня оскорбляешь, правильный ты наш. И прямо, ёпт, в лицо. Что, думаешь, раз я бедный и ростом не вышел, и мне девятнадцать, то я понятия не имею, чего хочу?
Он уже перешел на крик, отчаянно жестикулируя свободной рукой, прямо на Рэдклифф-сквер. Хотя, если уж на то пошло, эта площадь была, пожалуй, самым подходящим для такого местом.
— Думаешь, если б я чувствовал, что мною злоупотребляют, меня используют или угнетают, я бы с тобой остался? Думаешь, я не в силах увидеть разницу? Думаешь, не знаю, что такое настоящая любовь?
Я собрался было ответить, но он вновь пнул щиколотку.
— Пошел ты знаешь куда… — Злость испарилась из его голоса, оставив после себя одну боль. — Ты же в меня поверил. Тогда, в клубе.
Я бросил все, кроме туалетной воды, и то только потому, что боялся разбить. Но сумка, чехол с костюмом, перекинутая через локоть куртка — в торговом центре мне стало жарко — все полетело на мостовую. А я дернул Тоби на себя, прямо в эту кучу малу, крепко прижал и поцеловал со всем чувством, на которое был способен.
А когда в конце концов вернул ему его губы, он без всякой паузы продолжил:
— …вторая самая романтичная вещь моей жизни.
— Прости меня. Я правда в тебя верю. Просто… — Я собирался сказать, что не верю в себя, но с Тоби в моих руках — с Тоби, от которого едко пахло слишком многим — сейчас было не время для сомнений. Только для вот этого.
И я вновь поцеловал его. Еще. И еще.
Потом мы стояли обнявшись, окруженные булыжниками, веками и камнем.
— Ты же понимаешь, что это, скорее всего, окажется на Ютубе?
— Тогда, — пожал он плечами, — я его найду и поставлю тыщу лайков.
Я поднял с мостовой все вещи, но когда мы снова зашагали вперед, Тоби просунул мне под локоть свою руку. И я не стал ее сбрасывать или отодвигаться.