Наверное, на вкус они как жар, и соль, и слезы, и он сам. А если я обхвачу его пальцами за основание, он будет такой беззащитный — все чувствительные места оголены и в моей власти. Можно было бы пробежаться языком по кроваво-красным извивающимся венам. Забраться под складку. В отверстие. Заставить его кричать от моих легчайших поцелуев.
«О господи. Ащщ. Да, господиащщда».
Я яростно тру себя, практически до боли, но это просто невероятно — жестокое наслаждение, которое пробивает член, а от него — все тело. Лучшее дрочилово в мире.
— Часть меня до сих пор иногда боится, что это нездорово. Что где-то перемкнуло провода или поехали шарики, раз я вижу кого-то вроде тебя и думаю вот о таком и всяких вещах в том же духе. Плохих, наверное. Заставить тебя страдать, например. Плакать. Умолять. Вот только мне это плохим не кажется. Или кажется, но в хорошем смысле. Понятно, вообще, о чем я? У меня от таких мыслей как будто все светится внутри.
Еще один его звук.
— Пипец. — Все, что я могу сказать. Единственная мысль, которая доходит до языка. — А, ч-черт.
Потому что я весь намок от его вида, смазка стекает между пальцев, когда двигаю ладонью вверх-вниз, вверх и вниз, грубо, еще грубее — так, как касался бы его.
Дышится с трудом, и сиплые прерывистые хрипы от моих попыток вдохнуть и выдохнуть заполняют комнату. А под ними раздается эхо от него, и это так заводит — мы ведь даже не соприкасаемся телами, но дыхание стало общим.
"Окружающему миру в углу зрения как будто подкрутили яркость, словно я конверт, и меня разрезают, и мне так хорошо, так охерительно хорошо, что я совсем теряю контроль над собственным ртом. И слова, что выпадают из него, вообще мало похожи на нормальные слова — просто такие рваные охающие штучки, что я тут разбрасываю.
— Я этот вечер запомню на, блин, всю мою, на хер, жизнь. Он теперь будет со мной до смерти. Господи. — Моя ладонь сжимается, а вместе с ней и удовольствие, которое прямо ввинчивается в тело… почти-почти-почти… — Чтоб тебя.
А его глаза, его невероятные и, вашу ж мать, волшебные глаза, все так же пристально смотрят. Потому что я ему велел смотреть на меня. Хоть он весь трясется — нет, реально трясется, как будто я держу его член, а не свой.