— Высокий, горячий байронический юноша, как и большинство маминых прекрасных, художественно одаренных юношей. Блин. Надеюсь, они не спят друг с другом. — Он очень такой… пылкий?
Библиотекарь отвечает мне несчастным взглядом и утыкается глазами в тарелку, а я чувствую себя ужасно и даже не знаю, почему. Но потом кто-то еще, чьего имени я даже не помню, перегибается через Лори и спрашивает:
— У тебя правда трое отцов?
— Э-э… нет. — Я делаю секундную паузу, поскольку уже далеко не первый раз отвечаю на этот вопрос.
Лори разворачивается ко мне так резко, что едва не влетает локтем в масло.
— Пять? В каком смысле пять?
— Да ничего такого. Мама просто спала с целой кучей народа, когда забеременела, и это, наверное, даже к лучшему, поскольку ей тогда было пятнадцать, так что никто, по крайней мере, в тюрьму не попал.
— Господи боже, — бормочет себе под нос Лори. И мне уже как-то неспокойно от мыслей о его возможной реакции, но раз уж начал, то надо закончить.
— В общем, потом часть из них вызвалась помогать, потому что это все было ну очень скандально и заманчиво, и где-то пятеро умудрились не отсеяться и остались на таком нерегулярном графике.
— И вы даже не подумали сделать анализ ДНК? — Не нравится мне осторожный тон Лори.
— Слушай, да плевать, чей был сперматозоид. Мне хотелось просто, чтобы кто-то шагнул вперед и сказал: «Я». Лет в девять где-то меня это так забодало, что я собрал их всех и, такой, поставил условие: «Больше никаких отцов на полставки.
Тогда я после этого пошел к деду. Обревелся у него на плече. Сейчас даже не знаю, с чего так расстроился — ведь дед-то у меня был.
— А твоя мать? — спрашивает Лори.
— Да ей было все равно. К тому времени они все стали друзьями по большей части, но, в общем-то, она с ними тогда уже покончила.
Лори реально закатывает глаза.
— Твоя мать не верит в ксероксы?
— В механизмы массового производства.