Я прихлебываю ароматный чай и тут же обращаюсь к Гейдену:
— Федор Логгинович, как мужчина мужчине, скажите — страшно было в Гельсингфорсе?
Он смотрит на меня внимательно, а потом спрашивает в свою очередь:
— Прошу меня извинить за дерзость, ваше величество, но можно сперва спрошу вас я? Когда британцы на ваш поезд налетели, страшно было?
— Нет, — его взгляд потухает, а лицо становится таким, словно он попробовал несвежее яйцо. — Страшно не было. Было жутко. От ужаса в животе холодело и дыхание перехватывало.
Он усмехается. Его лицо вновь оживает, а в его глазах пляшут озорные чертики:
— Вот и мне, ваше величество, страшно не было. Было намного хуже. Живот по-старчески подводило…
Я смеюсь, и он вторит мне надтреснутым смешком. Так, взаимопонимание достигнуто…
Судя по выражению напряженного лица, Гейден собирается дать мне обстоятельный отчет в своих действиях за весь период противостояния с узурпатором. С удовольствием бы послушал, но…
— Федор Логгинович, надо бы порасспросить вас о ваших действиях в княжестве Финляндском, похвалить и наградить вас за верную службу, но поверьте — некогда.
Он совсем тихо и чуть огорченно вздыхает. Ничего, ваше высокопревосходительство, огорчаться вам не из-за чего. Уж поверьте. А вот озабоченность у вас сейчас появится…"
"— Мне известно, что происходило на территории финляндских губерний в период мятежа. Более или менее, но известно.
Гейден задумывается. Губы его начинают шевелиться — он ведет какие-то непонятные мне расчеты. Наконец, видимо, удовлетворившись полученным результатом, он сообщает:
— Полагаю около пятнадцати-двадцати тысяч.
— А всего сколько? Всего тех, кто будет оказывать реальное сопротивление?
— Боюсь предположить. Возможно, наберется до пятидесяти тысяч.
Та-ак. Полста тысяч — это серьезно. ОК, значит, будем решать по-взрослому…
— Федор Логгинович! Я бы хотел вернуться к вопросу о награждении.