Как мог он вступить с ними в сговор?
Казалось бы, этими словами он снимал все обвинения с Шэнь Цинцю, и лишь сам заклинатель понял скрытое значение фразы: «…не может удержаться от того, чтобы немедленно их уничтожить — лишь это наполняет его душу подлинным ликованием».
Теперь, когда кота наконец вытащили из мешка, Шэнь Цинцю оставалось лишь напрямую спросить:
— Ло Бинхэ, ты всё ещё ученик пика Цинцзин, или адепт дворца Хуаньхуа?
— После всего случившегося вы вновь готовы признать своего ученика, горный лорд Шэнь? — ухмыльнулся старый глава дворца.
— Я никогда не исключал его из их числа, — возразил Шэнь Цинцю. — И, раз он всё ещё зовёт меня учителем, полагаю, он должен считаться моим учеником.
По правде говоря, он сказал это исключительно чтобы позлить Ло Бинхэ — однако, по-видимому, не преуспел. Глаза бывшего ученика сверкнули, и Шэнь Цинцю показалось, что их прежде замутнённый притворством взгляд прояснился.
Теперь стороны противостояния ясно определились: они выстроились друг против друга, они метали искры, сгущающиеся в плотную атмосферу враждебности — мечи извлечены, луки натянуты. Что же до сеятеля, породившего этот конфликт, то о нём уже никто и не вспоминал."
"Внезапно напряжённую тишину прорезал чарующий женский голос:
— Шэнь Цзю [1]?.
При звуках этого голоса неколебимое самообладание Шэнь Цинцю чуть не раскололось подобно Восточно-Африканской рифтовой долине [2].
«Да пошло оно всё! Похоже, сегодня небеса решили добить меня окончательно!»
Он труп. Эта женщина… Это же Цю Хайтан [3]!
В оригинальном романе её появление знаменовало собой одно: окончательную потерю достоинства Шэнь Цинцю.
Хотя Цю Хайтан уже миновала весну своей юности, её кожа белизной и нежностью напоминала лепестки магнолии, которую искусная рука изрядно приукрасила макияжем. Тонкая талия, пышная грудь — воистину её внешность нельзя было назвать заурядной. И именно это предопределяло, что ей суждено войти в гарем Ло Бинхэ.
Вот только до этого она уже успела закрутить с Шэнь Цинцю.