Камаэль (СИ)

– простонал вампир, прогнувшись в спине и осторожно уткнувшись губами в мою шею, лаская и явно пытаясь сдержать свои крики.

– Может быть. Кстати, Виктор, я упоминал, что нам завтра целый день на лошадях скакать? – улыбнулся Аэлирн и принялся лишь сильнее двигаться, почти что вколачивая вампира в кровать.

С пересохших от криков губ Виктора едва не начали срываться проклятья – всё-таки не каждый раз ему доводится оказаться снизу, а значит завтра его пятая точка ещё преподнесёт ему сюрприз. Тем не менее, Павший не позволял ему ругаться, двигаясь в нём всё более сильно и резко.

Это действо завораживало. Я мог глядеть на сплетение их сильных, мускулистых тел, казалось, вечность. А брат и Аэлирн так славно стонали и кричали, что и лучшая симфония не смогла бы сравниться с их неожиданно слаженным дуэтом. И хотя тонкие иголки ревности пробирались ко мне под кожу, я продолжал ласкать их взглядом, и заодно – прохаживаться по эрогенным зонам, где дотягивался, приближая их неизбежную развязку.

– Не засыпайте, мальчики! Что же вы притормозили? – неожиданно сорвалось с моих губ, пока я пощипывал упругие и шелковистые сосочки возлюбленных и наслаждаясь их соблазнительным атласом, мягким и нежным на ощупь.

А «мальчики» притормозили лишь потому, что достигли своего предела. Виктор сильно насаживался на плоть Павшего, надрачивая свой член и изливаясь, пока Аэлирн медленно, сильно вталкивался в него, дрожа и глухо словно бы всхлипывая. Чуть улыбнувшись, я осторожно откатился в сторону, позволяя Павшему упасть рядом, но он притянул меня обратно и уложил между собой и полубессознательным вампиром, который вскоре зашевелился и тоже обнял меня.

Мне было тепло и хорошо, приятная усталость смеживала веки, и я впервые за долгое время был по-настоящему спокоен, зажатый между любимым Павшим и не менее любимым братом."

"А потом всё вдруг переменилось – стало холодно, дикий ветер дул со всех сторон, а я стоял на вершине заснеженной горы, обнажённый и совершенно беспомощный. Снег жёг ступни нестерпимым холодом, ветер кусал кожу и, кажется, готов был оторвать от неё кусок-другой.

И надо мной во всей красе раскинулось северное сияние, но теперь оно не казалось мне таким уж красивым. От него веяло опасностью, смертью, и постепенно я начинал слышать дикие крики всадников и ржание их коней, постепенно начинал различать их размытые силуэты, что неслись на меня. В призрачном свете мечи и копья их сверкали, ослепляя, привлекая и отталкивая одновременно.