» А я смотрел и узнавал эльфийский, старый. В самом деле почти забытый, но благодаря… Габриэлю и тому, что он когда-то обучал меня, как и тебя, я смог понять кое-какие обрывки фраз. Это были записи из торгового журнала какого-то корабля. Капитан писал, что приобрёл не самым честным образом меч удивительной красоты и лёгкости, выкованный из неизвестного металла, настолько чёрного, что сама тьма расступается перед ним. Он собирался продать его в этом мире за баснословные деньги или оставить себе — стать героем.
Последние строки говорили о том, что штормам нет конца, а рукоять меча жжёт его ладонь, а он не находит в себе сил отпустить эту мёртвую, жуткую красоту, отдать на поживу мародёрам или жадным до сокровищ русалкам, тритонам. А ещё там была приписка, сообщавшая примерное местоположение корабля. Я уцепился за эту ниточку, рванулся, очнулся будто бы ото сна, забыл о еде и сне ещё на многие недели — заставить кого-то плыть в те места было почти невозможно, но я справился. Что мне ещё оставалось делать? Один из дедков, у кого ещё сохранилось собственное затхлое судёнышко, за бешеные деньги согласился отвезти меня, хотя постоянно твердил, что место проклято и делать там нечего.
Мы плыли дня два, я хотел есть, жажда терзала изнутри — я даже не могу поверить в то, что так долго терпел и держался без единой капли крови. Понимание того, что я могу спасти тебя, подарить тебе лучшее оружие из всех возможных, подгоняло, давало сил. Хуже было другое — пришлось нырять.
Да-да, посреди льдин и лютого холода, мне пришлось очаровать дедка, раздеться и нырнуть в пучину. В первые секунды мне показалось, что даже вампирские силы не смогут выдержать такие холод и давление, но становилось легче. Было темно, холодно. Страшно. Руки и ноги сводило судорогой, мозги готовы были лопнуть, от голода я готов был потерять сознание или накинуться на первую попавшуюся рыбину и разорвать прямо так, сырой. Время тянулось, давило, я не знал, где нахожусь и как долго мне ещё надо погружаться вниз.
А дна всё не было, и какая-то трусливая надежда появлялась — а вдруг всё же умер? Я струсил тогда, Льюис, мой дорогой, потерял себя, на время потерял разум и хотел лишь есть и выбраться на воздух, в тепло, подальше от всего этого. Хуже всего был голод — клыки так безумно сильно давили, доставляли ужасную боль, впивались в язык, и тогда, когда я уже едва не начал жрать себя самого в этом холоде и темноте, увидел его.
