А пока мужчина собирался с силами, которых даже у меня осталось мало, что уж говорить об этом несчастном, измотанном и почти высохшем вампире, который устало откинулся на спинку кресла и рассматривал деревянный потолок с несколькими большими перекладинами, снял с шеи мешочек, благоухающий лавандой, бросил несколько щепоток в горячую воду. Лаванда успокаивает, но не только нервы, но и раны, это растение прекрасно, как на него ни посмотри. И вскоре комната наполнилась тонким, свежим ароматом, больно резанувшим по воспоминаниям, но меж тем изгнавшим затхлый запах пота и спермы, оставшийся с ночи.
Мне стало легче, да и злость поулеглась, в голове воцарилась мягкая, щадящая пустота, которой так сильно не хватало. Окунув одно из полотенец в воду, выжав его, я вернулся к брату, принялся проходиться по жуткой ране, смывая грязь и засохшую кровь, вымывая гной."
"— Я искал Саиль, — начал через какое-то время вампир, перестав морщиться и низко порыкивать сквозь плотно сжатые зубы, — и это было непросто. С тех пор, как её использовали в последний раз, она переходила из рук в руки, терялась и вновь находилась.
Про этот артефакт, как и про многие другие, вспоминают лишь тогда, когда он действительно нужен. И это было мне совершенно не на руку — пришлось переворошить слишком много сведений, слишком многих оповестить о своём присутствии, и то были далеко не всегда друзья. Как ты понимаешь, в нашем положении это совершенно лишний, и, к несчастью, необходимый риск. Одни говорили мне, что она похоронена вместе с одним из королей прошлых столетий, другие, что её давно унесли драконы.
И лишь один из тех, кому я ещё мог доверять, с уверенностью сказал, что последний раз, когда всплывало упоминание о Саиль, она была утеряна посреди Северного Ледовитого океана в этом мире. Не было известно, как она там и зачем оказалась, но это была единственная надежда. Я провёл четыре месяца в поисках каких-либо упоминаний, заметок об этом мече, бессильно бился в бесконечных письменах и бумагах. Я не знаю, что толкнуло меня отправиться в анкориджский музей.
Наверное, безысходность и многие ночи без сна. Просто брёл по нему, не смотрел даже по сторонам, скорее себе под ноги, и там, в пыльном и безлюдном закутке, наткнулся на маленькую витрину, обветшавшую и незаметную. Там лежало несколько едва не разваливающихся пергаментов. Не приглядись я к ним тогда, не остановись — не знаю, что бы было теперь. Надпись на витрине гласила: «Заметки на неизвестном до сих пор языке.
