И от этих мыслей трещала голова, а тяжесть в груди не давала покоя, не давала спокойно сомкнуть глаза, разомкнуть их с утра без содрогания, без мыслей о том, что день, скорее всего, будет просто ужасным и отвратительным. И мне казалось, что закончится подобное только после смерти — вот уж точно спокойствие каждый день, вся гамма серости и мрака на ваш вкус.
Мотнув головой и вздохнув, я всё же принялся одеваться, хоть тело и выло, моля о пощаде. Двигать ногами и вовсе казалось мне безумством, но невероятное упрямство, никак передавшееся мне от отца, не давало шанса просто сесть и ждать, когда сила амулета Куарта исцелит меня, а боль останется лишь воспоминанием.
Виктор глядел на это молча, с осуждением и некоторой даже виной, но не торопился кидаться на помощь. Да и сам он выглядел не лучше — бледный, в синяках, ссадинах, шрамах, засосах, с чуть подрагивающими коленями, но брюки на себя всё же как-то натянул, а вот за рубашку не торопился браться, будто пытался оценить свои силы и понять, способен ли он после бурной ночи правильно застегнуть все пуговицы.
Но больше меня волновало другое — повязка на его лице, пропитавшаяся засохшей кровью, явно была наложена давно, не менялась уже несколько суток и хорошо, если хоть когда-то менялась. Кожа вокруг ранения опухла, была болезненно-красноватой, и я понимал, что наш отъезд должен отложиться до тех пор, пока какой-нибудь лекарь или, на худой конец, я сам не обработаю рубцы.
— Иди сюда, — пытаясь придать голосу чуть больше тепла, произнёс я, накидывая на плечи рубашку и вытаскивая из-под неё волосы.
— Посмотрю, что можно сделать с этим.
Вампир поглядел на меня с непониманием, а после рассеянно притронулся к бинтам, точно успел забыть о том, что, похоже, потерял глаз. Я наблюдал за тем, как он, низко опустив голову, медленно приближается ко мне, взвешивая все за и против. И так неожиданно ярко отпечатывались на его лице эмоции, что я испытал чувство, которое поклялся забыть раз и навсегда — жалость. Нет, не найти ему во мне более места, никогда.
Это чувство отравляет и расслабляет, размягчает и принижает тех, на кого обращено. Облачённое в светлые одежды благого, оно имеет мерзкую, слезливую натуру и тёмную, взращенную завистливостью и презрением, сердцевину. Некоторые тянутся за жалостью, не могут и дня без того, чтобы не поплакать над своей несчастной судьбой, не пожалеть себя бедного и всеми брошенного. Нет-нет, это чувство надо искоренять, не оставлять ему места и стремиться к чему-то менее лицемерному.
