It is round and long and hard and soft. It is blue and gold and purple. Sometimes red. It ripens and it falls. It is harvested. For harvesting is a gathering and fruiting is a growing. Both are blue and gold.Они — пища для тела и ума. Они круглы и продолговаты, тверды и мягки. Они и голубы, и золотисты, и багряны. Иногда красны. Они созревают и падают. И их собирают. Так как урожай — это время сбора, а созревание — время роста. И голубое и золотистое...»And he was off again into his nonsensical ramblings in which color and shape and size, as it had all through the manuscript, played a major role.
Здесь Найт снова впал в бессвязный бред, который, как и во всей рукописи, преимущественно выражался в бесконечном перечислении оттенков цвета, разновидностей форм и размеров.I went back and read the single paragraph again and went back carefully over the preceding page to find some indication of who “these ones” might be, but there was nothing that could help me.Я опять внимательно перечитал этот единственный абзац, показавшийся не лишенным смысла, и пролистал предшествующие ему страницы текста в надежде обнаружить хоть какую-то зацепку, указывающую на то, что он подразумевал под «этими», но так ничего путного и не нашел.
I put the manuscript away and sat late beside the fire, thinking furiously. Was that one paragraph no more than the disordered meandering of a half-mad mind, as must be all the rest of it? Я отложил рукопись и присел у костра, лихорадочно обдумывая, какой же смысл скрывается за содержанием этого отрывка.
Был ли он случайным порождением больного воображения; также, как и текст в целом? Or did it, perchance, represent a single lucid moment during which he'd written down some fact, couched in his disjointed, mystic style, that he knew might be important? Or could it be that Knight was less crazy than I thought and that all the gibberish of the manuscript was no more than a camouflage in which might be concealed a message that he wanted to transmit to whoever might somehow get his hands upon it? Или представлял собой плод сиюминутного озарения, во время которого Найт успел изложить важный факт, несколько затуманенный пеленой мистицизма? А, может быть, Найт вовсе и не был таким сумасшедшим, каким казался, и вся эта рукописная галиматья была не более чем искусным камуфляжем, за которым скрывалось тайное послание, предназначенное для того, в чьих руках волею судьбы окажется рукопись.
That this might be the case seemed farfetched.
