Потом она резко перешла на тему признаний, утверждала, ты должен сознаться.
Не могу вымолвить ни слова о странном совете. Ведь звучало так… может быть, ошибаюсь, очень надеюсь, ошибаюсь… так, будто в прошлом случилось что-то ужасное, связанное с рождением ребенка, и виноват в этом именно он.
Тянет списать зловещие фразы на притворство, намеренную попытку посеять сомнения. Но прекрасно сознаю — на ложь списать не получится. Я безотчетно уколола гораздо глубже и безжалостнее. Сильвия говорила правду.
— В чем ты должен сознаться? — произношу, затаив дыхание.
— Наверное, в любви, — с наигранной серьезностью говорит фон Вейганд.
И узел внутри скручивается туже, ворочается и скребет, сдавливает сердце мертвой хваткой.
***
Мы сидим на диване, совсем близко, но, не касаясь друг друга. Смотрим вверх, завороженные зеркальным потолком, словно пытаемся уловить призрачные тени греховных образов, отражавшиеся там совсем недавно, прочесть скрытый смысл в застывшей картине напускной добродетели.
Мои волосы растрепаны, а губы пылают, в напряженном теле вибрирует голодная дрожь. Аппетит раздразнили, полностью не удовлетворили. Платье безнадежно измято и все же не изорвано, поднято до середины бедер, обнажает судорожно скрещенные, плотно сжатые ноги.
Кукла, созданная для наслаждений, его наслаждений. Растрепанная, манящая, порочная.
Фон Вейганд улыбается, криво и насмешливо, ловко прячет истинные чувства за щитом ироничности, но тяжело вздымающаяся грудь выдает ненасытную жажду хищника.
Властный, жестокий, непреклонный. Мой, только мой господин и повелитель.
Стоило нам оказаться на борту самолета, все правила приличия разом утратили значимость, мир рухнул. Остались двое безумцев, одержимых похотью, мучимых желанием обладать и подчинять.
Достаточно взгляда, мимолетного жеста. В эпицентре взрыва слова излишни.
Мы сливаемся в жадных поцелуях, топим горечь в алчных прикосновениях. Будто желаем забыться, потеряться между рваных строк нашей странной истории. Утолить обоюдные потребности, подавить общие тревоги.
Фон Вейганд толкает меня на диван, грубо наваливается сверху, намеренно стремится причинить боль, а я не уступаю, требовательно сжимаю пальцами легкую ткань рубашки, дергаю так резко, что пуговицы разлетаются в разные стороны.