А потом… Потом кровать становится серой и шероховатой, превращается в мостовую какого-то темного переулка. Под телом Дейзи появляются лужи крови. Я лихорадочно начинаю искать, откуда кровь течет, чтобы зажать рану, но раны не нахожу. Кровь продолжает хлестать. А потом…
— Что — потом?
— Потом я просыпаюсь. Весь в холодном поту.
— О, Чейз! Мне так жаль. Это звучит ужасно.
— Это действительно ужасно. И даже когда я уже проснулся и понимаю, что это всего лишь сон, мне все еще жутко. Страх только возрастает, и я осознаю: все это из-за того, что… — Чейз замолчал, пытаясь проглотить комок в горле.
Алекс крепко сжала его руку.
Он как клятву произнес:
— Я люблю этих девчонок, как черт знает, что, Алекс!
— Я знаю, что ты их любишь. Я знаю это давно.
— Да-да. Ты все знаешь. — Чейз подтолкнул ее локтем. — Самое последнее, что ты сможешь сделать, — это дождаться, когда я до последней капли выплесну на траву все, что накопилось у меня на сердце. Чтобы потом позлорадствовать.
— Я так и сделаю. Пожалуйста, продолжай.
— Между страхом и обожанием есть связь. Одно невозможно без другого. От мысли, что они могут пострадать, а я не смогу им ничем помочь, меня охватывает ужас.
— Честно говоря, я считаю это абсолютно естественным."
"— И дело не только в несчастных случаях или болезнях. Дело в другом. Розамунде сейчас десять лет. Что мне делать, когда она вдруг скажет, что влюбилась в мальчика? Хуже того, если мальчик влюбится в нее. — в голову пришла очередная страшилка, которая поразила его в сердце.
Алекс засмеялась.
— Не смейся. Я совершенно серьезно. Мне нет доверия как опекуну. Разве может быть иначе? На месте другого я бы тоже не доверял такому опекуну.
— Я… например, считаю, что ты опекун, каких поискать. Это абсолютно честно. Потому что я тоже люблю Розамунду и Дейзи и с трудом представляла бы себе, как расстанусь с ними в конце лета, если бы полностью не доверяла тебе.
— Немного.
Ему было бы еще спокойнее, если бы она не ушла от них в конце лета.
Или не ушла бы вообще.
— Чейз. — Алекс сжала его руку, как будто неожиданно вспомнила, зачем они лежат здесь, на газоне, в центре площади, в полночь. — Четверть часа прошло, как ты думаешь?
Он нашел на ощупь стрелки.
— Больше, чем четверть часа.
— О нет! Я теперь потеряю это пятно.
— Небо такое большое, поэтому далеко оно не уйдет.