К тому же роскошная ярко-рыжая шевелюра! Ах…
Даже брат Диего – монах! – и тот восхитился:
– Ты красивая женщина, Бенедетта! Сожалею, что вдова. Муж твой давно ли умер?
– Да года три уже, святой брат. С тех пор вот вдовствую.
– И на что живешь?
– Зеленью, святой брат, торгую. С детьми вместе выращиваем, кое-что в полях собираем, на рынок сюда, в Матаро, на тележке возим – тем и живем.
– И лошадь у вас имеется?
– Мул. И еще – ослик.
– Ах, как славно, ослик… Зеленью, значит, торгуете. Замуж так больше и не вышли?
– Увы, святой брат.
– Это плохо, что не вышли. Нельзя такой женщине без мужа.
– Я и сама, брат Диего, понимаю, что нельзя, – Бенедетта вздохнула и тут же стрельнула глазами с такой искренней заинтересованностью, что князь непроизвольно вздрогнул. Впрочем, томный взгляд рыжеволосой красавицы уперся вовсе не в него, и не в брата Диего, а… в воеводу Онисима Раскоряку, отчего сей славный воин почему-то набычился и покраснел.
– Мне бы такого мужа, как вон тот сеньор, – еще раз вздохнув, откровенно призналась женщина.
Инквизитор чуть улыбнулся:
– Что же, в вашей деревне таких нет?
– У нас не деревня, брат Диего, – неожиданно обиделась Бенедетта. – Очень большое селение – двадцать домов! Две мельницы, опять же – пекарня, пристань…
– Да-да, пекарня, – доминиканец охотно покивал. – А что ваш булочник, он ведь тоже вдовец, кажется?
– Да, вдовец, и детушек Бог не дал, – женщина задумчиво покрутила на пальце локоны, на узком лице ее вдруг появилось некое странное выражение – то ли разочарование, то ли глубоко спрятанная печаль, – вовсе не ускользнувшее от внимания следователя.
Он тут же – снова о булочнике – и спросил."
"– Да что сказать, – поведя плечом, свидетельница опустила глаза, прикрыв их длинными и густыми ресницами, и голос ее, до того звонкий, вдруг потускнел, словно звон треснутого колокола. – Да, я как-то пыталась сойтись с Фиделино. Человек он хороший, добрый – часто паломникам хлеб раздает, да и грубого слова от него никто не слышал.
– Ну… не любит – полюбит, дело такое, – усмехнулся святой брат.